Браво, мальчик, браво!

Нина Прибутковская – известный нижегородский журналист и драматург. Причем ее пьесы ставятся в театрах далеко за пределами Нижегородской области. А еще Нина Юрьевна – мастер замечательных рассказов с тонкой иронией и глубоким смыслом. Один из них, вышедший в сборнике «Я красива, я умна, я счастлива», мы предлагаем вашему вниманию.

Петр Михайлович Мартынов стал похож на Иосифа Кобзона. Когда и как это случилось, он и сам толком не помнит.

Возникает случай в автобусе, не случай, а так себе – не поймешь что. Но когда начинаешь сопоставлять и делать выводы, то получается – это и есть точка отсчета, может быть, и до нее что-нибудь возникало, но память больше ничего уловить не может.

В автобусе какой-то пьянчуга сказал ему:

– Иосиф, подвинься!

Он чисто рефлекторно подумал, что обращаются к Сталину, тут же опомнился, что Сталин давно умер, и тут же ощутил кулак в боку. Ну и что? Он даже связываться не стал – ниже его достоинства связываться с алкашом, который спутал его с собутыльником, каким-то Иосифом.

Через три дня он зашел в булочную. Ему хотелось спать и вообще ничего не хотелось. К нему наперерез бросилась продавщица.

– Я директор магазина Усольцева Галина Васильевна, – представилась она и потянула из рук Петра Михайловича батон.

Он уступил, но заспорил:

– Я шел к кассе! Все видели!

– Немедленно смените, – приказала директор подоспевшей продавщице, и Петр Михайлович стал ждать, когда принесут свежий горчичный. А директор магазина говорила ему:

– Я вас как увидела, глазам своим не поверила.

– Почему же, я часто к вам захожу, – вяло ответил он.

– Родственников навещаете? – поинтересовалась она.

– Вообще-то навещаю, – согласился он.

– Молодец! – восхищенно, с жаром произнесла она. Он пожал плечами.

– Иосиф Давыдович! – голос ее дрожал, как перелив бриллианта на свету. – Вы не могли бы дать мне автограф?

Он сначала инстинктивно спутал автограф с авторучкой, стал ощупывать нагрудный карман рубашки, потом понял: автограф – это автограф, и тут же понял, что его перепутали с каким-то евреем.

– Старею! – подумал он и тихо вышел из булочной.

Работал он в одной организации снабженцем. Приезжает за стеклом, а ему знакомый мужик говорит: «Я уж думал, к нам Кобзон приехал».

– Не приехал? – переспрашивает Петр Михайлович.

– Да я на тебя подумал: Кобзон приехал. Выходишь из машины, ну, думаю – Кобзон! Чего он здесь делать собрался?

– При чем здесь Кобзон? Ты стекло думаешь завозить?

И так пошло-поехало: «Мы думали, Кобзон. Я смотрю, вроде Кобзон! Нет, ну как похож! Слушай, тебя с Кобзоном спутать – пара пустяков!»

Кто-то спрашивал: «У тебя что, евреи в родне были?»

– Да никогда! – уверял он.

– А чего же ты тогда?!

Сам не знал, как объяснить этот феномен, Петр Михайлович. А жизнь шла диковатая. Те, кто не знал, что идет Петр Михайлович Мартынов, смотрели восхищенно, показывали детям, говорили: «Кобзон идет!» Те, кто знал, говорили то же самое в лицо жарко и восхищенно, так что постепенно ему это слово стало казаться ругательством: Кобзон ты! Иди ты на Кобзон! Пошел в Кобзон!

Детям Петра Михайловича во дворе и школе кричали: «Дети Кобзона идут!» Они плакали. Жена ходила к прорицательнице, и та сказала, что наслал кто-то порчу, и дала всякие способы, начали лечиться. После первого приема собственной мочи, настоянной на листьях лопуха, у Петра Михайловича появился волнующий баритон. Лечение прекратили в срочном порядке.

Каждую свободную минуту он подходил к зеркалу, в зеркале разворачивался и смотрел на него, как в зрительный зал со сцены, Иосиф Кобзон! Он бежал к другому зеркалу и там видел облик известного артиста. Становилось страшновато, как будто нечистая сила справляла внутри него новоселье. Что значит – руки и ноги твои двигаются не так, как ты предполагаешь, и слушаешь ты всё время не свой голос, так что молчать и то лучше! Нет тебя, а кто есть – непонятно, естественно предположить, что ты умер, а в тело, в оболочку твою заселился другой. Ну, это как в квартире твоей другой заселился бы, а тебя выгнал! Иди, куда хочешь. Непонятно только, зачем знаменитому Иосифу Кобзону нужно было заселять оболочку неизвестного Петра Михайловича. Разве ему своей не хватило?

Может быть, душа Кобзона разрослась до таких больших размеров, что должна была занять сразу два тела? Но это уже философия! А жизнь есть жизнь! И послали они с женой в Москву заявку на пластическую операцию.

Долго ждал Петр Михайлович, но вытерпел, дождался и, когда пришла открытка, собрался, надел черные очки, шляпу на лицо надвинул и, отворачиваясь, с грехом пополам доехал до Института пластических операций.

В приемном покое подал паспорт, повестку – всё как полагается, дежурная взглянула на него, извинилась, вышла, и через пять минут Петр Михайлович сидел в кабинете главврача.

– Петр Михайлович Мартынов, – с нажимом произнес главврач, вглядываясь то в фотографию в паспорте, то в лицо Петра Михайловича, – Петр Михайлович Мартынов. А из чего это видно?

– Видите ли, в чем дело, доктор… – Петр Михайлович изложил историю со всеми вытекающими из нее переживаниями. Доктор слушал терпеливо.

– Я вас понимаю, – сказал он. – Но и вы нас поймите! Вы предъявляете паспорт, в паспорте одно лицо, а на вас другое!

– Так я же объясняю!

– И вы нам предъявляете, вы меня извините, не лицо дяди Пети с улицы, а лицо народного певца!

– Я его что, своровал?! – обиделся Петр Михайлович.

– Кто говорит такое?! Но вы нас поймите правильно. Мы сейчас должны взять и это лицо уничтожить.

– Но я не Кобзон!

– Где это написано?!

– Вы что, смеетесь? – Петр Васильевич прозвучал низами чужого баритона.

– И голос! – вздохнул врач.

– Это мой паспорт, – Петр Михайлович тыкал пальцем в фотографию, бархатный рокот переливался профессиональными нюансами волнения. – Это моя жена! Мои дети! Я в милицию пойду!

– Ничего не имею против, – уважительно парировал врач, – и пусть они дадут вам справку, что вы не являетесь Иосифом Кобзоном. И даже если вы не являетесь Кобзоном, – домыслил врач, – мы всё равно не имеем права прикасаться к вашему лицу, потому что Кобзон – это национальное достояние, а у национального достояния есть своя художественная ценность! Вот стоит памятник. Хотят его снести! Но если этот памятник является художественной ценностью, никто вам его снести не позволит. Так и с вами. Принесите разрешение на ваш снос, то есть на операцию, и пожалуйста!

Силы покинули Петра Михайловича. В голове его кто-то бил по стенкам молотком, мозги звенели, звон отдавался в шагах. Он шел по Москве. Родных и знакомых у него не было, он выехал, рассчитывая на больничную койку.

Срочно нужно было искать Кобзона. Но в адресной тумбе, куда он, загородив лицо, обратился, сказали, что сведений на великих людей не дают. Он подошел к милиционеру и спросил, где найти Управление эстрадными певцами. Милиционер заулыбался и пожелал ему больше двигаться по сцене, «вот как Леонтьев, хотя тот уже немолодой». При этом всё искал глазами скрытую камеру, говорил, что понимает юмор, и спрашивал, в какой день и час смотреть передачу.

Обращаться к прохожим было бессмысленно. Он шел по Москве, разглядывая таблички на дверях организаций, а люди шли ему навстречу и радовались, что наконец-то наступила такая демократия, что большие люди стали ходить по тротуару вместе с маленькими. Дело происходило весной, и солнце светило в глаза, и по Москве шел живой Иосиф Кобзон, как по тайге на собственных ногах Тунгусский метеорит. Людям было светло и весело, хотелось жить одинаковой жизнью с Тунгусскими образованиями и ходить по одним и тем же улицам пешком.

К вечеру, совершенно измученный, он зашел в какую-то забегаловку. Цены там, впрочем, оказались выше прежних ресторанных – ему было всё равно. Голова была мешком с гвоздями, гвозди дырявили мешок, от боли глаза плохо видели, думать не хотелось. Необходимо было остановиться и поспать.

– Извините! – сказал рядом чей-то мутный образ. – Но вы не Иосиф Кобзон.

– Как вы это поняли? – удивился Петр Михайлович.

– Это ерунда, что люди похожи снаружи, – доедая со дна тарелки, ответил незнакомец. – Люди похожи изнутри. Смотрели шоу двойников? Там двойница Мерилин Монро – один к одному, и размеры, и внешность, и формы, а – не она! Изнутри сходство не идет, огонь внутри не зажжен! Тут никакие черты лица не помогут!

– Спасибо! – поблагодарил Петр Михайлович. Кажется, образ был черноволос, с широким носом, карими глазами, шарфом поверх пиджака и вообще походил на статуэтку чертика.

Потом, при ближайшем знакомстве, Петр Михайлович рассмотрел его круглые карие глаза, слишком светлые для того, чтобы излучать грусть по поводу человечества, но достаточно темные, чтобы выдавать честолюбие голодного судьбой человека.

Разговорились и пошли пить к нему в комнату московского дворника. Там дополнительно разговорились.

Вообще-то он из Пензы. Очень уютный, хороший город, но он живет в Москве, потому что важна взлетная полоса.

Ему уже 35! Еще два года, и ему не подняться в воздух, туда, где на высоте ста тысяч метров летают комфортабельные скоростные птицы. Полет их красив, но мало кто знает, что для того, чтобы подняться в обыкновенный московский воздух, требуются усилия ракетоносца. Да, у него в Пензе жена и ребенок. Но если хочешь взлететь, нужно быть свободным от обязательств, не жалея никого, но никого и не осуждая. Только в таком виде ты, может быть, проскочишь звуковой барьер. А нет – значит, разобьешься, но ниже уровня океана, в выгребной яме жить нельзя. Во всяком случае, пусть живет, кто хочет, а он через два года либо так, либо эдак! Он пресмыкающимся не создан!

Здесь, в чужой московской квартире, по-старомодному огромной, под высоким потолком и голой лампочкой, среди длинной ночи, Петр Михайлович открыл для себя новую цивилизацию, о существовании которой не знал, то есть, может быть, только так, теоретически и знал, но не видел, как мы не видим жителей шестого измерения. Не показываются они нам.

Каждое слово нового знакомца падало на дно сознания Петра Михайловича и укладывалось там, как будто там и лежало. Получалось так, что Петр Михайлович всё так себе и представлял, но только не знал, что представляет именно это: никто ему об этом не рассказывал.

Бегали к таксистам за водкой уже в третий раз. Ели икру и бананы. Звонили по телефону женщинам, обещали шестьсот тридцать три удовольствия.

И в конце концов, в большой этой комнате, отрешенный от своего города и семьи, сгорбленный над стулом, который к дивану был придвинут вместо стола, над блюдцем, в котором окурки лежали вместо пепельницы, над захватанным стаканом, над куском хлеба, заплакал Петр Михайлович горькими слезами – о том, что жизнь его прошла мимо.

Утром, когда голова опять включилась, но уже опохмельной гудящей болью, Петр Михайлович понял, что поступил неправильно, попав в эту квартиру. Он хотел извиниться и уйти, но в квартире стояла безлюдная тишина, а входная дверь не открывалась.

Наконец хозяин пришел с пакетами под мышкой и с брезентовой сумкой, набитой бутылками. Сумку нес высокий, очень худой парень по имени Коля.

А потом, когда было выпито всё, что тащилось в брезентовой сумке, когда душа, пройдя определенный рубеж, ударилась в полет, – вот тогда открылась дверь и вошла АЛЛА ПУГАЧЕВА.

– Мальчики! – сказала она. – Я не люблю людей, которые чувствуют себя уверенно. С какой стати? Уверенность может принести только слава. Правда, Иосиф?

Он хотел сказать, что он не Кобзон, но постеснялся: Алла! Когда еще увидит? Будет что детям рассказать.

– Дурачок! – сказала она хрипло, улыбнулась с прищуром и поцеловала в губы.

– Хорош! – объявила она присутствующим. – Пора ехать!

Потом Петр Михайлович помнит, что ехали в «девятке», как Москва кончилась, помнит. Помнит, что много пил, смеялся и целовался с Аллой. Отрешенность полета помнит.

***

Утомленное солнце, бмч-тч-тч… Нежно с морем проща-алось. Бмц-тц-тч… Какие внимательные лица его слушают! Зачем они слушают его? Он ничего не знает ТАКОГО, чтобы сказать, ах, он и не говорит… Он, кажется, поет, конечно, поет…

Кто?! Кто выставил его перед людьми?! Уберите немедленно! Зачем они сели и обложили его вниманием, словно волки? Мама! В этот час ты призна-алась… Мама, ты помнишь, как играл аккордеон у дяди Жени Парфенова? Все тогда пели и были добрыми, мама. А может, и нет. Мне немного взгрустнулось. Они кричат: «Браво»! Они бегут с цветами, тянутся руками, глазами, улыбками. Что нет любви. Та-ра-па-ра-рам. Тч-бамц. Знаешь, мама, сцена – единственное место на свете, где стоит жить.

Нина Прибутковская: «Если можете, не становитесь писателями»

Сейчас есть обучающие мастер-классы по любым проблемам. Хочешь стать писателем? Начинающим – 5 вебинаров. Известным – 6 вебинаров. Классиком – 12 вебинаров и четыре тренинга.

Композитором стать труднее: ноты надо знать, причем не только первой октавы.

Меня когда-то родные уговаривали: «Не пиши, имей совесть!» Был Мандельштам, был Толстой, и кроме них столько было, что всё пространство уже исписано на миллиарды лет вперед. Слова и строчки как снаряды в воздухе носятся, никто их не читает, потому что у человечества пресыщение от книг. Двухтомники, трехтомники, полные и неполные собрания сочинений, земной шар сдувается под грузом историй, мыслей, глаголов, междометий, да всё еще на разных языках – бедная планета! Главное, менялось бы всё к лучшему от всего, что пишут и сочиняют, ведь все писатели мира во все времена только и занимаются тем, что воспитывают своих современников, а то еще и в будущее умудряются свои гуманистические идеи протолкнуть. Ну это, конечно, к великим относится, но у человечества великими считаются только те, кто даже в кромешном ужасе призывает быть выше обстоятельств.

Поэтому писать, чтобы людей лучше сделать, – бесполезно. Пишите для себя, пишите оттого, что не можете не писать. Вот алкоголики пьют, потому что не могут не пить. А настоящий писатель чем отличается от алкоголика? Иногда и соединяет в себе эти два основополагающих признака Творца. Главное в писательском деле – никогда не думать. Ни-ког-да! О чем бы ни писали.

Это потом, если вас оценят, будут говорить – Он (писатель – мужского рода всегда) хотел сказать… Ничего нормальный писатель сказать не хочет, потому что не знает, что напишет в следующую секунду.

Представьте себя в коляске, в которую впряжены несколько бесноватых лошадей. Дым столбом, всё летит, кувыркается, глаза зажмурили и несетесь. О чем думаете? Ни о чем! Вот это состояние, когда НИ О ЧЕМ, а только залезаешь всей ладошкой к себе в кишки и вынимаешь, вынимаешь оттуда какие-то детали человеческие, глаза чьи-то, уши, возможно, истории, крики, запахи, боль… И всё крутится на бешеной скорости, как в барабане стиральной машины, перемешивается, отжимается, и вот сбавляется скорость, останавливается центрифуга ли, мясорубка ли, коляска ли с бешеными лошадьми, и ты понимаешь – всё! Вот всё, что хотел, то и сказал теми словами, которыми хотел.

А теперь начинается основная работа. Ты себя должен прочитать. И вот тут-то включается мозг, и ты, если ты писатель, начинаешь вникать в то, что написал. И оказывается, тут недосказал, а тут недостроил.

Да, забыла еще предупредить: в любом жанре – роман ли, рассказ, эссе – есть своя конструкция. Писать – как дом строить: потолок, балки, стены. Всё рассчитать нужно, чтобы потолок на балки не упал, а колонны действие на себе держали, как атланты держат небо на каменных плечах. Тут добавить, а тут прибрать… Как портной, возишься с костюмом. Главное, чтобы костюмчик сидел и читателю было бы интересно тебя читать.

И после всего, что ты натворил, – ты понимаешь, что никому на фиг не нужен. Вспоминаешь, что мир перегружен сюжетами, словами, криками… Пытаешься больше не писать. Мучаешь любящих тебя людей, потому что они думают – ты на них сердишься. А ты не сердишься, ты не понимаешь, как жить, если не писать! Терпишь! Терпят тебя!

Главное, у тебя появляется возможность думать, много думать. Но вот как-то раз, в какую-то непонятную минуту ты перестаешь контролировать себя и срываешься. Опять ты не думаешь, опять несешься, тебя крутит, болтает, выжимает…

Если можете, не становитесь писателями! А если не можете, дай вам бог сил и успехов!

Теги: Культура