60 лет назад

1 сентября 1947 года, ровно 60 лет назад, собирался я «первый раз в первый класс». Цепкая детская память до сих пор сохранила удивительное чувство первооткрытия, волнения и ожиданий. Тот день выдался поразительно ясным, тихим и солнечным.Уже летали первые осенние паутинки, с картофельных усадов тянуло родным дымком костров и неповторимым запахом печеной картошки. У деревянного здания старой школы царило невообразимое крикливое столпотворение. Начиналась новая жизнь ? радостная, но немного пугающая.После окончания войны прошло всего два года, но ребятни в селе было столько, что в тот сентябрь в нашей Кочетовской семилетке сформировалось, по-моему, аж четыре класса. Мы, первогодки, сплошь ? дети войны. Сейчас, оглядываясь в ту кромешную по времени даль, припоминаю, как бедненько были мы в большинстве одеты, многие в перешитых из отцовских солдатских гимнастерок и галифе пиджачках и штанишках, бережно золой (какое мыло!) матерями выстиранных и заштопанных. Обувчонка тоже не Бог весть какая. И редко, редко кто со школьными портфелями. Большинство ? с сумками из конопляной холщевины.У меня был настоящий портфель ? блестящее чудо из дерматина со множеством отделений и кармашков. Гордость неимоверная. Его и прочую школьную принадлежность купила мне мать, сельская учительница, в райцентре, куда накануне ездила на педагогическую конференцию. Как хотелось еще до школы перед кем-то похвалиться обновкой. Перед отцом, в первую очередь, но тот, как назло, пребывал на каких-то курсах какого-то повышения по своей партийной линии колхозного парторга. Но только прибыл, случился то ли престольный праздник, не помню, то ли свадьба. Ну и ? гулянка. Отцу с ходу, всучив стакан сизой самогонки, разогретые деревенские бабы ? гармонь в руки: ты же, Егорыч, до войны, помнится, играл. Ну тот что-то и наяривал нескладно, от неумелого усердия заводя меха за ухо.А я стоял в сторонке с этим портфелем в руках и чуть не со слезами ждал, когда же отец обернется. Мать не выдержала: Ваня? И тот, наконец-то оглянувшись и узрев меня, враз сдвинул меха, оборвав визгливый бабий пляс, сгреб меня в охапку вместе с портфелем, молча прижал. Я не дышал, только с изумлением увидел, как повлажнели глаза сурового израненного на фронтах солдата. Отцу было тогда 27 лет, мне ? шесть.Первый школьный день мне запомнился еще одной, уж совсем горькой историей. Писать я уже немного мог и, не зная, что никаких чернил в начале первоклассникам не нужно, только карандаши, в тайне от матери отлил из большого флакона в какой-то пузырек из-под лекарства порцию этих самых чернил и принес в школу. Гордо откупорил и водрузил на верхний обрез парты. Чернильницы-невыливайки появились позднее. Разложил тетрадки, достал перьевую ручку и приготовился овладевать науками.Рядом со мной посадили сопливого увальня, как помнится, второгодника. Кажется, он и опять остался в первом классе на третий год. Он вертелся и возился за шаткой партой так, что в конце концов моя чернильница опрокинулась и все ее фиолетовое содержимое вылилось на мои тетради, а потом и на новенькие штаны хлопчатобумажного костюмчика.Это была вселенская трагедия с моим отчаянным ревом и гвалтом всего класса. Первая моя учительница Татьяна Ивановна бросилась меня утешать, смакивать промокашками страшные разводы от чернил. Кое-как успокоила класс. Домой после занятий я даже идти боялся, но мудрая моя матушка Антонина Прокофьевна (дай ей Бог здоровья) удивительным образом повернула мое несчастье в смешное приключение, вытащила из учительского запаса новые тетради, тут же застирала испорченные штаны, и они к следующему дню просохли на теплом осеннем солнышке. Боевое крещение начального образования было положено.Оглядываясь на ту кромешную даль времени, я ныне с земным поклоном вспоминаю своих учителей. Татьяну Ивановну, в первую очередь. Она ведь жива до сих пор. В нынешнем ноябре ей исполнится 93 года. Она живет в Нижнем с внучкой, сохранила удивительно ясную память. Только совсем ослепла. Последний раз я виделся с ней года три назад в родной Кочетовке, куда она на все лето приезжает в родительский дом.Был тогда и я в отпуске. И пошел повидать ее. Она сидела на крылечке с деревенскими женщинами. Я поздоровался, отдельно с ней: дорогая Татьяна Ивановна. Ее невидящие глаза обернулись на звук моего голоса, застыли, а потом враз будто прозрели. Она узнала меня: Саша? Александр Иванович? Я не мог проглотить застрявший в горле ком. Молча, чуть сдерживая рыдания, обнял худенькие вздрагивающие плечи. А потом, почти одновременно, смеясь, вспомнили ту историю с чернилами.Храни вас Господь, великие сельские учителя! Я непременно продолжу о вас рассказ.