«Архимандрит»
Важная походка, лихо заломленная шапка, неспешность в движениях. Одень его в подходящую одежду — ни дать ни взять Архимандрит. Именно так и прозвали в Свято-Троицком Островоезерском монастыре раба Божия Александра. Он не молод, не свят, далеко не герой, да и в руках у него чаще все горит, чем работает. И только лукавые искорки в очень добрых с грустинкой глазах выдают человека с непростой судьбой. — Нет, ну ты подумай, половина девятого, а его до сих пор нет! А зарплату будет спрашивать за полный рабочий день! — возмущается мать Иосифа, настоятельница Свято-Троицкого Островоезерского монастыря. — Да вон он идет, — смеюсь в ответ, потому что без юмора наблюдать эти длящиеся годами странные взаимоотношения невозможно. Вальяжной походкой выворачивает из-за поворота Саша. Завидев матушку, ускоряет шаг. — Ну и где ты ходишь?- не давая ему опомниться, строго отчитывает Иосифа. — Ну, матушка, ну, сигареты зашел купить… Став однажды невольной свидетельницей этих своеобразных моментов общения, я в каждый свой приезд с интересом наблюдала за их развитием. Сначала я думала: ну почему матушка его не прогонит? — Да уж сколько раз я его прогоняла в сердцах. А потом он приходил, и снова я брала его на работу. А куда он пойдет? Работать-то негде. Будет пить. Как оказалось, пил Саша сильно в свое время, были и другие темные страницы в его биографии. В одно прекрасное время жена и брат взяли непутевого в оборот. Закодировали. Иначе жена пригрозила, что выгонит. Так и работает, все-таки при деле, да и не такие уж плохие деньги в дом приносит. Как человек, в общем-то, незлобивый и бесконфликтный, я как-то сразу нашла с Дедом общий язык. Он даже, по-своему, взялся меня опекать. Бывало, даст мне матушка какое-то послушание — архимандрит тут как тут. — Женечка, чего тебе матушка-то велела? Услышав ответ, важно наставляет: «Ну, ты зови, если что, уж подскажу, что к чему». Потом начинает разглагольствовать на ту или иную тему, причем так увлеченно это делает, что не слышит шагов настоятельницы. У нее просто нюх, если Саша бездельничает. А я‑то слышу, и меня начинает сотрясать от внутреннего хохота, в предвкушении предстоящей сцены. — Так, ты чего здесь? Я тебе что велела делать? Слушай, ты, по-моему, кирпич должен с берега возить, — возмущается она. — Ну, матушка, ну, я воды зашел попить, — с невинным видом заявляет Дед. — Так кухня-то вроде в другой стороне, — недоумевает монахиня. — Да я так, зашел вот Женечку проведать, — изрекает важно. В другой раз, стою, крашу дверь в котельную. Как из под земли вырастает Архимандрит. — У‑у, как у тебя хорошо получается. И только собрался было продолжить беседу, вздрагивает от матушкиного окрика. Сашу как ветром сдувает. Зато когда меня нет, Саша часто спрашивает обо мне: — Матушка, что-то Женечки давно не видно. — Слушай, он прямо к тебе прикипел. Стоит мне ступить на монастырский мостик, когда приезжаю вновь, тут же навстречу попадается Саша. — Женечка, приехала! — И столько неподдельной радости в голосе, а в глазах лукавые смешинки. И так легко становится на душе, понимаешь, что тебя ждут с радостью. Как-то я сказала матушке, что Саша для меня — определенный символ, что ли, этого монастыря. Без него мне будет просто скучно. Без Архимандрита это будет уже не та обитель. Вероятностей этого было немало, но однажды благодаря одному случаю угроза увольнения стала реальностью. А было так. Зимой в монастыре пока приходится топить печки, в котельной — углем. Причем подтапливать надо постоянно, мороз зимой страшный. Матушка решила попросить дежурить ночью Сашу. Спросила у него, умеет ли он топить. — А как же, я, чай, всегда у себя-то топлю. Ладно, начал топить. Причем как-то подозрительно быстро заканчивал. Долго матушка находилась в неведении, пока в одно прекрасное время чуть не случилась трагедия. И прямо на Рождество. Взорвалась труба печного отопления. Прямо взлетела на воздух, а из отверстия — огненный столб, искры от которого сыпались на жилой дом. Только чудо уберегло обитель от пожара. Впоследствии оказалось, что топил он неправильно, вопреки всем инструкциям матушки. В результате засорилось отверстие, сажа забила дымоход. Когда настоятельница разобралась, в чем же причина случившегося, наказание воспоследовало незамедлительно. Саша был изгнан из монастыря, казалось, навеки. И что же бы вы думали? Через несколько дней принес повинную голову вместе с пирожками Сони, своей жены. Видимо, ему от нее сильно попало, она его выгнала и велела обратно без работы не возвращаться. Дед, напустив на себя смиренный вид, приходит. Стоит. Вздыхает. — С праздником вас, матушка! Вот Соня пирожков вам к Рождеству напекла. Когда матушка спустя время мне все это рассказывала, сама не могла сдержать улыбки: — Ты представляешь? Он, значит, взятку принес. Чтобы вину загладить. Ну что с ним делать прикажешь? Долго сердиться я не могу. Забавно, но сам-то Архимандрит рассуждает очень даже здраво. Помню, как-то матушке пришлось уехать. Так случилось, что в монастыре я осталась одна. Она всем строго-настрого наказала меня слушаться во всем и помогать. А мне же надо по часам печки в храме топить, чтобы сохранять температуру, мороз-то 37 градусов стоял. Ладно, прихожу в храм, выгружаю из тележки дрова, откуда ни возьмись Саша. — Женечка, может, помочь? — Да нет, тебя же Матушка не благословляла печки топить. Вздыхает: — Да, вот. Меня уж она и то все время ругает. Я ей говорю: «Ну, матушка, ну неужели я хуже Жени истоплю?» А матушка-то мне и говорит: «А знаешь, почему хуже-то? Потому что Женя послушная, а ты неслух. Не делаешь, как тебе говорят». А уж как важно Архимандрит восседает на мотороллере — словно на архиерейском месте. И здесь его матушка все время ругает. Сколько раз он оси ломал. Постоянно приходилось покупать новые. — Я тебя уволю! — кричит в очередной раз Матушка. Посердится-посердится, потом отойдет, и снова начинается молчаливое противостояние. Она все его перевоспитать хочет. Знаете, уже получается. Хотя сначала у него были вообще странные понятия даже о рабочем дне. Когда мне матушка рассказала, я так смеялась, не могла остановиться. — Ты знаешь, во сколько у него рабочий день начинается? Я, когда ему первую зарплату выдала, так оторопела от его слов, даже онемела. Я ведь ему по часам плачу. Сколько отработал, столько и получил. Даю ему деньги, он на меня смотрит недоуменно. — Матушка, вы мне неправильно даете. — Почему это? У тебя в 8 рабочий день начинается, в 16.00 заканчивается. — Так я из дома-то в 6 утра выхожу, — гордо, с осознанием своей правоты, заявляет Дед. — Ты представляешь, — рассказывает она мне, — у него, оказывается, рабочий день начинается, когда он из дома выходит. Вот такой он, наш Саша, Архимандрит, Дед, как в хорошие минуты называет его сама настоятельница. Кстати, в конце рабочего дня он распоряжается временем еще более своеобразно. — Слушай, ты куда направился-то? До конца рабочего дня еще час! — возмущается матушка. Раздумья были недолгими. Дедова реакция мгновенная: — А ты чего же мне сказал, что уже пора? — оборачивается Саша к другому рабочему, Андрюшке. Тот округлил от удивления глаза, потом подумал-подумал, поскреб в затылке и нерешительно изрек: «Да это я виноват, матушка, я, наверное, ошибся». На мгновение представила, что однажды приеду и не услышу привычных сердитых ноток в голосе матушки, когда она в поисках Деда обследует территорию монастыря. Представила, и стало грустно и совершенно ясно, что уже невозможно представить обитель без Саши. Он словно нарочно послан сюда для того, чтобы матушка лишний раз не расслаблялась. Взойдет солнце, и с наступлением нового дня негласное противостояние монахини и Архимандрита Александра продолжится. Никто из них на самом деле друг без друга не мыслит своей жизни. В последний свой приезд мое ухо насторожилось небывалой до этого тишиной. Как-то нехорошо сжалось сердце, Саши не видно и не слышно. Ну всё, уволила… И вдруг… — Так, а где у меня Дед? Саша-а‑а… Опять куда-то делся, ну ты подумай! За что я только ему деньги плачу! — Ну, матушка… Я в сарай ходил… Ну, что уж вы, прямо… Я облегченно вздохнула, посмеиваясь про себя. Все как обычно, все на своих местах, привычный уклад жизни не нарушен. Своеобразная гармония Островоезерского монастыря сохраняется. Как хорошо-то, Господи!
