Блокадники

68 лет назад, 8 сентября 1941-го, началась Ленинградская блокада. Эйле Рельман тогда было четыре года, и она жила вместе с мамой (папу уже призвали в железнодорожные войска) на улице Комсомольской, у Финляндского вокзала, а пятилетний Вова Завьялов в Петергофе, с мамой и папой. В 42‑м оба они остались без родителей и вместе с другими блокадными детьми были эвакуированы в Горьковскую область. Познакомились Эйла и Вова в Толбинском детском доме, а когда выросли, полюбили друг друга, поженились и вот уже почти полвека вместе. Домой, в Ленинград, им, увы, так и не суждено было вернуться. «У слияния двух рек, над которыми Дятловы горы, коротаем свой век», — так написал Владимир Алексеевич Завьялов в своем стихотворении-воспоминании. Но две даты — 8 сентября, день, когда началась блокада, и 26 января, когда кольцо ее было прорвано, в этой семье никогда не забывают. «В моей руке любительский портрет. И год на нем, когда была война…» На этой фотографии 41-го года еще довоенная девочка Эйла Рейман. С большим бантом и любимой куклой. — А увидела я себя такой уже после войны, когда мамина подруга тетя Оля разыскала меня в Толбинском детском доме, привезла с собой фотокарточки — эту и родителей, и все, что знала о них, рассказала, — говорит Эйла Ивановна. — Когда война началась, мне всего четыре года было, так что я мало чего помнила. Так, отдельные эпизоды. Что на доме нашем головы львов были. Что как-то без спроса за железнодорожную линию гулять ушла (мы у вокзала жили), и мама за мной потом с полотенцем вокруг стола бегала — наказать хотела. Еще помню, когда первый раз хлеба не получили, мама болтушку из муки без соли и без сахара сделала, и очень мне эта болтушка не понравилась. А вот дуранду любила. Знаю, что сестра у меня была — Наташа, мама ее в 42‑м родила. И лицо мамино до сих пор перед глазами. Никогда не забуду, как пыталась ее, уже мертвую, разбудить… Потом меня соседи в приемник-распределитель отвели, оттуда 3 июля я в детдом попала, а 4‑го нас уже эвакуировали. Все почему-то думали, что в Углич едем, а оказалось — в Сергач, в деревню Воскресенское. Мальчик из Петергофа Володя Завьялов, хотя и был всего на год старше Эйлы, запомнил куда больше. И не только то, что обычно про блокадный город показывают — заснеженные улицы, похожие на окопы, окна без стекол, занавешенные одеялами, холод и голод, но и довоенные, милые сердцу Петергоф, Ораниенбаум, Ленинград. «Я родился и жил на морском берегу у седого Балтийского моря, — написал он в том единственном воспоминательном стихотворении, — и всегда хотел сюда вернуться, да только жизнь такова — «она нас развела, и мечтам этим, видно, не сбыться…» — Первый день войны запомнился мне запахом газет, — рассказывает Владимир Алексеевич. — Мы с родителями по парку гуляли, купили свежую газету, а там карикатура была: тевтонец сидит в кресле, а наш воин мечом замахивается… Помню, как 8‑я Приморская армия отступала, и у нас в саду «сорокапятки» поставили, а потом укрытие из бревен во дворе сделали, чуть позже землянку вырыли — настоящую, с бруствером. Мы там и жили. Дом-то наш очень быстро на передовой линии оказался. Еще помню, как станцию бомбили: гари столько, что дышать нечем было, как патроны собирал и порох из них выковыривал, чтобы буржуйку растопить. Даже тексты листовок, которые немцы с самолета сбрасывали, до сих пор в голове: Русские матрешки!Не бойтесь бомбежки.Придут наши таночки ‑Зароют вас в ямочки. И как отца ранило помню. Он неподалеку служил и часто к нам приходил. Однажды решил обед не в землянке, а в доме сготовить, на плитке, вот и пострадал. В Оранненбаум на перевязку ходил, пока в полк не вернулся. А в конце ноября нас, несколько семей, что в землянках жили, на паровоз посадили, и в Старые Калищи, за Ораниенбаум, отвезли. Там совсем голодно стало. В Петергофе-то когда жили, мама с соседками иногда в совхоз за овощами ходили, ну и жмых, отруби из пакгаузов таскали. А в этой деревушке разве что карточки на хлеб дали. Маленький такой кусочек хлеба, серый, на пластилин похожий. Весной, помню, мама сходила за хлебом. Потом кто-то сказал, что якобы масло дают. Хозяйка, у которой мы на постое жили, сказала: «Давайте-ка, я схожу». Принесла какую-то бутылочку. Мама попробовала это «масло» на язык, и ей сразу плохо стало. Тут же на моих глазах и умерла. Владимир Алексеевич еще долго рассказывает, как их бывшие петергофские соседи маму обмыли и похоронили, а его в Ораниенбаум, в детдом отвезли. — Знаете, кусочек белого хлеба с маслом размером в мизинец и чайную ложку каши, которой меня здесь сразу угостили, я на всю жизнь запомнил, — говорит он. Слезы сами катятся из глаз. Тут же признается: «Вспоминать с каждым годом все тяжелее становится». И все равно вспоминает. Про то, как они по парку… на четвереньках гуляли (траву щипали), про галошу, которая на одной из прогулок его от смерти спасла («слетела вовремя, когда «мессеры» налетели, вот я кубарем с пригорка и скатился»), про то, как их детский дом через Финский залив на барже переправили и сразу накормили нормально. Почему нормально? «Да потому что клевер у школы мы уже не ели, а только сосали». Я слушаю, думаю, как важно успеть все это записать, запомнить, рассказать детям и внукам, а из головы никак не уходит жуткое признание Эйлы Ивановны: «Знаете, как моя подружка Маша в детдом попала? Ее на саночках у вокзала нашли, а в кармане пальтишка записка была: «Съела сына. Боюсь, что съем и дочь. Заберите ее, люди добрые». Детдомовские Не секрет, что девчоночьи детские воспоминания от мальчишеских отличаются. Рассказывая про то, как через Ладогу на Большую землю переправлялись, Эйла Ивановна и Владимир Алексеевич в один голос признаются: «Страшно было — жуть! Пароходы-то постоянно обстреливали». А дальше каждый о своем. Владимир Алексеевич больше про съестное — как в Семенове их супом с клецками накормили и кашей из цельной пшеницы, потом в Шалдёжку повезли, а там почти на каждом доме — звездочка. Как через некоторое время его в другой детдом перевели — в Богоявленье. Здесь и застал третьеклассника Вову концу войны: «Знали бы вы, как мы с мальчишками радовались, даже с крыши от счастья прыгали, думали, скоро нас домой повезут… Эйла Ивановна — о своем, о девичьем. — Помню, поставят нас строем, а я всегда последняя, поскольку росточком самая маленькая была, иду, а следом утята за пятки меня кусают. Ели мы из хохломских чашек — по двое из одной (кто справа сидел, тому больше доставалось). А спали на топчанах, на матрасах, соломой набитых. Так я первое время с матраса этого как с горки скатывалась. Еще помню, что все сотрудники детдома в Воскресенском были ленинградцы. Двухлетками Софья Ивановна занималась, они от нее не отходили, мамочкой звали. Когда нас в Томбинский детдом перевели, воспитатели поменялись. Многие в Ленинград вернулись. А день, когда Володя к нам в Толбу приехал, как сейчас помню: стоит и ревет — места, видите ли, у нас не такие красивые, как в Богоявлении, — улыбается Эйла Ивановна. — Две старшие девочки, Тонечка Игнатьева и Валя Григорьева, стали его успокаивать. А прозвище, знаете, какое у Вовки в детдоме было? Факт. — А тебя Карлой за маленький рост звали, — вступает в разговор Владимир Алексеевич. — И ты на это обижалась. — Да уж, соглашается Эйла Ивановна. И добавляет: «Ты тоже меня дразнил». А вот по поводу самого яркого детдомовского воспоминания Завьяловы не спорят. Это когда в Толбу подарки привезли. Был в Москве такой знаменитый деятель Вознесенский, который премию Сталинскую получил и между ленинградскими детскими домами ее поделил. — Вовка и другие мальчишки велосипеды получили, девочкам постарше подольские швейные машинки достались, а мне — карманные часы ЗИМ, — рассказывает Эйла Ивановна. — Представляете, каким чудом для нас эти подарки были! Жили мы небогато, трудились не покладая рук — сами и дрова пилили, и по кухне дежурили, и по спальне. Мальчишки столярничали, девочки белье чинили и гладили. В поле работали — картошку окучивали, сено ворошили, скирдовали, подножный корм собирали — щавель, грибы, ягоды. Все лето босиком ходили, мальчишки — в трусах и в майках, а мы — в платьицах ситцевых. Но все равно это были счастливые годы. Все мы были одинаковые. И воспитатели к нам как к родным относились. Поэтому о приемных родителях особо не мечтали. Надеялись втайне на другое: вдруг мама не умерла? Вдруг папа не погиб? Из воспитателей я больше всего с Татьяной Михайловной Трофимовой подружилась. И не только я. Это она, когда мы в Кадницы в 49‑м переехали, научила нас штопать, вешалки и метки пришивать, белье чинить, платья сметывать. Удивительная была женщина! Добрая, веселая. Уже когда взрослыми стали, мы не раз к ней в гости в Кадницы ездили. И директора Таисию Георгиевну Мурахтанову мы после в Чкаловске навещали. Она из всех работников детдома самая образованная была. Журналы толстые выписывала, нас читать приучала. А еще цветы очень любила. И знаете, так получилось, что мы, девчонки толбинские, неподалеку живем: Вера Батманова на Рябцева, Нина Смирнова на Березовской, Рита Кожекина — на Мечникова, а я — на Орлова. А другие наши подружки кто в Приокском районе, кто на Автозаводе. По-прежнему общаемся, из виду друг друга не теряем. А по-другому и быть не может. Ведь все мы теперь в одном обществе — «Жители блокадного Ленинграда». После войны Когда Эйле 15 исполнилось, ее в Горький, в ремесленное, на токаря учиться отправили. Через два года она на машстройзавод пришла. Там всю жизнь и проработала. А Володя ремесленное при телевизионном заводе им. Ленина закончил. Начинал слесарем-сборщиком, потом регулировщиком стал, а позже инженером-лаборантом. С Эйлой они не потерялись. Сначала Володя ей письма из армии писал, потом в общежитие к невесте зачастил, а в 61‑м они поженились. Их семейная жизнь началась в десятиметровой комнате на улице Никонова. «Всей обстановки — кровать и шифоньер, а между ними — две доски», — смеется Эйла Ивановна). С первой семейной получки Володя купил счетчик, а Эйла — будильник. Здесь родилась и их дочка Инна. Квартиру Завьяловы только в 69‑м получили. А теперь уже и внучке Ирочке 25, замуж вышла. Жизнь идет своим чередом. А в Ленинград они, конечно, ездили. И не раз. Чаще — Эйла Ивановна. Подруга мамы тетя Оля всегда была ей рада. «Вот только в квартиру, где мы жили, я так и не зашла, — признается она. — И дверь мне люди добрые открыли, а дальше порога переступить не смогла. Разрыдалась и убежала». По теме:Блокадники. Их приютило Филинское