Черный июль Таганки. Предисловие к стихам
Таганский идальгоТы метил со сценыВ глупца и злодея.Рыдала над гробомС французским акцентомТвоя Дульсинея. Как неудержимо летят кони времени! Тщетно пытался он умолить их скакать «чуть помедленнее». Набрав сумасшедшие обороты, жизнь опального барда оборвалась на 43‑м году. В таком же знойном июле. Когда на площадь вынесли его,Спокойного, в живых цветах июля,Москва застыла в скорбной тишине.Мальчишки в небо сизарей метнули,И голуби в почетном караулеЗависли над Таганкой в вышине. С того дня минул 31 год. Дата некруглая. Но мы вспоминаем о Владимире Высоцком не только по случаю юбилеев, а каждую годину, все так же свежо ощущая невосполнимость потери. Ушел, как отрезал, совсем молодой.Не надо ни славы, ни злата.Хрипят под ВысоцкогоЛепс с Джигурдой,Но хрип не синоним таланта.В стране, где с гитароюКаждый второй,Где вой не смолкает попсовый,Так остро его не хватает порой,Живого, с улыбкой фартовой. Я неизлечимо заболел Высоцким задолго до того, как начал писать о нем стихи, — в начале 60‑х годов. Как и все мое поколение, был просто ошарашен пронзительной исповедальностью его песен. Потом открыл для себя Высоцкого, актера знаменитого театра драмы и комедии на Таганке. Справедливости ради нужно признать, что в застойно-советские времена культпоход в театральную Москву был вполне по карману среднестатистическому бюджетнику. Таганка во главе с режиссером-новатором Юрием Любимовым была для нас островком духовной свободы, предтечей перемен, что стали нормой после смерти Владимира Высоцкого. Мне посчастливилось видеть его в таких, как сейчас принято говорить, культовых спектаклях, как «10 дней, которые потрясли мир», «Послушайте», «Пугачев», «Гамлет»… А зрительским дебютом был для меня брехтовский «Добрый человек из Сезуана». Помню, как, выйдя из метро на станции «Таганская», я спросил первого встречного: «А где тут театр Юрия Любимова?» Смерив меня снисходительным взглядом, он поучительно поправил: «Театр Высоцкого». И при всей своей запальчивой субъективности стратегически оказался прав. Не стало «всенародного Володи», по меткому определению Андрея Вознесенского, и ушли в прошлое привычные аншлаги в некогда знаменитом театре. Трудно представить, какое грустное будущее ждет его после недавнего ухода мастера — Юрия Любимова. Бумбараш-Золотухин — замена явно неадекватная. Но, как любит повторять неутомимый Леонид Каневский, в нетленном теледетективе «Следствие вели…», это совсем другая история. Не стало Высоцкого, а следом и той тоталитарной узурпаторской системы, для которой он всегда был пасынком, — и мятежный бард в одночасье забронзовел. При жизни проигнорированный всеми творческими союзами, ныне он, пожалуй, самый издаваемый, а главное, самый востребованный поэт. Лавиной хлынула наскоро написанная мемуарная беллетристика, скрупулезно прохронометрированы каждый день и час того черного июля. Ни для кого теперь не секрет, что своих привередливых коней Высоцкий загонял сам. И не только сумасшедшим творческим талантом… В этом истины ради я тоже попытался разобраться — в стихах его памяти. Но сначала эпиграф из любимой песни. Он не вернулся из боя.Он однажды не из боя ‑Знаю я и знаешь ты ‑Не вернулся из запоя,Из объятий наркоты.До седин не дожил Гамлет,Жить устал, играть, любить…На вопрос сакраментальныйРубанул с плеча: «Не быть!»Ни Марине, ни Таганке,Ни гастрольной кутерьме,Ни приятельской полбанке,Ни Москве, ни Колыме,Ни похмелью, ни веселью…Хлопнул дверью — кончен бал.Завязать не вышло с зельем ‑Взял и с жизнью завязал.А когда певца не стало,Не смогли, хоть волком вой,Все российские гитарыЗаменить его одной.
