Дары Рождества

Рождество прошло. Но еще витает в воздухерождественский дух, настоянный на праздничном настроении, смешанный сзапахом хвои, свечей, шампанского и мандаринов, щедро приправленныйподарками, которых, кстати заложили волхвы, принеся первые подарки напервое Рождество. Они проделали долгий путь, следуя за Вифлеемскойзвездой, они принесли свои дары новорожденному Младенцу и его Матери — золото, ладан и смирну, но и сами ушли не с пустыми руками. Они тожеполучили дары, дары — которыми по сей день пользуется весь мир. Дажеесли сам он этого не осознает. Вифлеемский парадокс Христианство — религия парадокса. Оноосновано на парадоксе, оно соткано из парадоксов, оно вышло изпарадокса. Из вифлеемского парадокса Рождества, который отмечали итогда, который признают и сейчас. «Легенды и поэмы, — проницательноотмечал Гилберт К. Честертон, — которым нет и не будет конца, повторяютна все лады немыслимый парадокс: руки, создавшие солнце и звезды, немогли дотянуться до тяжелых голов осла и вола. На этом парадоксе, ясказал бы даже, на этой шутке зиждется вся поэзия нашей веры…» И все же главный парадокс не в этом. Онеще впереди, на Голгофе, а пока отметим еще один. До Христа отношениялюдей с богами строились, можно сказать, снизу вверх. Человек приносилбогам жертвы, человек приносил им дары, в сущности, для того лишь, чтобы боги его не трогали. Оставили в покое, так сказать. Что боги могут дать людям кроме своего гнева в случае забвения, дохристианскому человекубыло непонятно. Но рожденный в Вифлееме Младенец, тот, вком воплотился сам Бог, изначала Сущий, перевернул привычную картинубытия и мироздания, Сам придя к людям со Своей жертвой и со Своимидарами. И заплясали вифлеемские пастухи, и возликовали халдейскиеволхвы, и встревожился Ирод, услышав о странном Рождении, и мирсодрогнулся, еще не поняв, что его ждет, но уже предчувствуя что-тоновое, небывалое. Психологический тупик Надо помнить, каким был этот мир. Мир, вкотором родился Младенец Иисус, был во всех смыслах высокоразвитойцивилизацией, дошедшей до своего предела. Многие историки иисследователи отмечали: мир времен Рождества зашел в психологическийтупик, потерял перспективу. Лучше всего об этом сказал тот же Честертон: «По всему Средиземноморью люди пытались заменить культ богов побоищамигладиаторов. Не лучше обстояли дела у интеллектуальных аристократовантичности, которые бродили и беседовали со времен Сократа и Пифагора.Они начали понимать, что ходят по кругу, повторяют одно и то же… Лукреций, первый поборник эволюции,заменил эволюцией Бога, открыл глазам людей беспорядочный танец атомов,доказывающий, по его мнению, что Вселенная есть хаос. Но ни его могучаяпоэзия, ни его печальная философия не заставили бы людей поверить, чтоон прав, если бы не то бессилие и отчаяние, с которым люди тщетноугрожали звездам, видя, как лучшие творения человечества медленно ибесповоротно сползают в болото. Нетрудно поверить, что само бытие — падение, когда видишь, как под собственной тяжестью рушатся лучшиетворения человека. Люди поняли, что Бога нет; если бы Он был, в этотсамый момент Он поддержал бы и спас мир». Отчаяние охватывало не только авангардязыческого мира — Рим, но и цитадель монотеизма — Израиль. Две виднейшие раввинистические школы античности — Гиллеля и Шамая — провели три года в диспуте на тему «Не напрасно ли создан человек?». И пришли к общемувыводу, что лучше было бы человеку не появляться на свет. Новая реальность Люди перестали верить в счастливый исход — да и с чего бы им верить? Боги играют человеческими судьбами, как вкости, и на иное они не способны. Тот Бог, что Творец изначальный, чтооткрылся Израилю и водил его несколько столетий, тоже замолчал, ипоказалось, что навсегда. И люди уже начали отчаиваться, и уже многиеповерили, что Бога нет, что они одни в этом мире, случайное скоплениеслучайных атомов. И на этом фоне звучит оглушительнаяновость: Бог вернулся! Более того — вочеловечился, родился в обликемладенца, переняв все свойства и качества человеческой природы, кромегреха. С Ним, с Младенцем Иисусом, в мире родилась новая реальность, исмысл, и цель, и назначение и мира в целом, и каждого человека вотдельности. С Рождеством в мир пришел Бог. Тот самый, Единственный и Изначальный, которого уже устали ждать евреи и о котором почти совсем забыли язычники. «Бог некий — какой, неизвестно…» — мимоходом упоминает о нем Овидий в «Метаморфозах». Стало возможнообратиться к Богу на «Ты», стало возможно молиться Творцу и Спасителю,знать, что молитвы твои не напрасны, что они будут услышаны Тем, Ктовыше этого мира и сильнее его законов, как любой творец выше своеготворения. Человек перестал быть игрушкой в руках стихий и богов; он стал выше их, он стал больше их. Это один из самых парадоксальных даровРождества: человек стал больше мира. С точки зрения язычников иатеистов, человек — часть природы, хоть и весьма содержательная. Своегорода «микрокосм», маленькая действующая модель Вселенной, в которой есть почти всё, что и в «большой Вселенной». Ну, а часть, как известно, неможет быть больше целого, и уж тем более действовать по иным законам. Может — возвестило Рождество! Может — повторяют до сих пор христиане. «Человек — великий мир в малом», — заявляет Григорий Богослов. «Человек — это большой мир в малом, является средоточием воедино всего существующего, возглавлением творенийБожиих», — вторит ему Григорий Палама. Не надо думать, будто христианене понимали, что говорят парадоксами. Понимали и даже пыталисьобъяснить. Как Блез Паскаль, например: «Человек — всего лишь тростинка,самая слабая в природе, но это тростинка мыслящая. Не нужно ополчатьсяпротив него всей вселенной, чтобы ее раздавить; облачка пара, капелькиводы достаточно, чтобы его убить. Но пусть Вселенная и раздавит его,человек все равно будет выше своего убийцы, ибо он знает, что умирает, и знает превосходство вселенной над ним. Вселенная ничего этого незнает». Потому что у Вселенной нет того, что есть у человека. У неенет разума, у нее нет воли, и у нее нет свободы. А у человека всё этоесть. Прорыв из вечности С Рождеством в мир вернулась свобода. Тасвобода, которой мир изначально был лишен, подчиняясь жесткой логикепричинно-следственных связей, и о которой забыл человек, уступив её то ли безжалостному року, то ли бессмысленной судьбе, то ли волюнтаризмубогов. Как часть этого мира человек живет и действует по его законам.Но иногда он поступает вопреки им, и тогда в нем проглядывают отблескииного мира. То пожертвует собой ради абстрактных убеждений, то убьетмиллионы людей ради тех же убеждений. То построит храм, то разрушитхрам, то откроет силу земного тяготения, то преодолеет её. Не надоискать инопланетян; мы сами отчасти «иные» на этой планете. Тольконаходясь извне по отношению к чему-то и можно менять это «что-то».Будучи частью «чего-то», этого делать нельзя. Инстинктивно люди эточувствовали всегда; Рождество одарило их знанием. С Рождеством в мир вернулась ясность.Ясность самого мира, в принципе доступного изучению и пониманию. Вязычестве каждый природный феномен воплощал какого-нибудь бога,наделялся своим именем и биографией. Все природные явления объяснялисьотношениями между богами, их действиями, поступками, любовью иливраждой. Это касалось и земных явлений, и небесных. Бессмысленностановилось изучать природу, если за каждым ее явлением оказывалсякакой-нибудь бог со своим нравом и волей. «Никто, грек он или варвар, — писал Апулей, — не замедлит признать, что Солнце и Луна — боги, и нетолько они, но еще и пять светил, которые обычно люди называютблуждающими». Однако христианам вся эта запутаннаямифология — хоть эллинская, хоть индийская — стала попростунеинтересной. Они поняли, что сказки есть сказки, и невзирая наавторитет лучших античных ученых, вроде Плотина («Отрицая разумностьсветил, они препятствуют постижению истины»), Церковь возгласила: «Ктоговорит, что небо, солнце, луна, звезды, воды суть существа одушевленные и некоторые разумно-вещественные силы, — да будет анафема». Мир потерял свою мифологию и приобрел научную ясность — дар, который иныенеоязычники и оккультисты и ныне пытаются отвергнуть. Место в мире Человек обрел свое истинное место в мире, обрел смысл и цель. Главное и в том, и в другом оказалось за пределамиэтого мира, оказалось выше него. То, во что никак не могли поверитьязычники и атеисты, то, с чем они спорили яростнее всего: «Двукратнаянелепость и сугубое безумие — возвещать гибель небу и звездам, которыемы оставляем такими же, какими застали, а себе, умершим, сгинувшим,которые как родимся, так и погибаем, обещать вечную жизнь!» На этот жепарадокс указывал и Плотин: «Вот что абсурдно: эти люди, имеющие тела…, с душой, наполненной желаниями, скорбями, гневом, претендуют на контакт с умопостигаемым; но если речь идет о Солнце, то они отрицают, что этосветило обладает силой гораздо более свободной от страсти, чем наша. Они думают, что даже самые злые люди имеют бессмертную и божественную душу, а целое небо, с его звездами, бессмертной душой не обладает!» Ну да, так и есть. «Природа смертна — мыее переживем, — уверяет Клайв С. Льюис. — Когда погаснут все солнца,каждый из нас будет жить… Как поразительно жить среди богов, зная, чтосамый скучный, самый жалкий из тех, кого мы видим, воссияет так, чтосейчас мы бы этого и не вынесли; или станет немыслимо, невообразимострашным… Вы никогда не общались со смертным. Смертны нации, культуры,произведения искусства. Но шутим мы, работаем, дружим с бессмертными, на бессмертных женимся, бессмертных мучаем и унижаем». Дар бессмертия — это дар, скорее, неРождества, а Пасхи, дар Воскресения. Но сначала было все-таки Рождество. И Его дары. Которые мы вольны принять или отвергнуть. Эта нашавозможность тоже, кстати, Его дар.