Добралась война до девчонок
Нина Евлампиевна Емелина, единственная из женщин участниц войны, ныне остающаяся в живых в колхозе имени Куйбышева, живет в деревне Пестово в небольшом домике, построенном в начале 50‑х годов теперь вот уже прошлого века. Несмотря на преклонные лета, сохраняет ясность ума и живую цепкую память. Хотя здоровье, конечно, давно утрачено. Без клюшки на улицу уже выйти не в силах. Но годам не поддается и каждый раз 9 мая непременно прибывает на торжественный митинг в Строчково к обелиску памяти павших в боях земляков. Председатель колхоза Евгений Васильевич Кочетов никогда о ней не забывает и всякий раз посылает машину, чтобы привезти ее на центральную усадьбу. А Нина Евлампиевна еще и выпьет капельку от традиционных фронтовых ста грамм.Она родилась в 1925 году в семье довольно зажиточного местного крестьянина Евлампия Марковича Емелина, который помимо земельного надела владел еще и ветряной мельницей. Сам, естественно, на ней мельником и работал. Момента образования колхоза в 1929 году она, конечно, не помнит, но из рассказов матери Анны Порфирьевны знает, что отец нисколько не сопротивлялся бурным и не всем понятным преобразованиям устоявшегося веками деревенского уклада жизни. Он безропотно свел на общественный двор двух своих лошадей и двух коров. Отдал и ветряк. Единственное, что он выговорил себе, это возможность остаться при мельнице. И до самой войны исправно работал уже не единоличным, а колхозным мельником.По годам он подлежал первоочередному призыву и был мобилизован в первые же дни войны. До осени 42-го от него еще приходили редкие солдатские «треугольнички», а потом прекратились. Где-то уже в декабре из боевой части, воевавшей под Сталинградом, пришло сообщение, что рядовой красноармеец Емелин Е. М. пропал без вести. И больше в семье о нем ничего не знали. Анна Порфирьевна, на руках которой осталось четверо детей, ждала обнадеживающей весточки до конца войны и долго еще после ее окончания ходила в Городецкий военкомат, оттуда посылались по инстанциям запросы. Но все тщетно. Сгинул солдат в сталинградской мясорубке, и никаких следов. Когда его в сорок первом забирали на фронт, Нине было уже пятнадцать лет, и она навсегда запомнила отца сильным и никогда не унывающим, приходящим с мельницы густо припудренным мучной пылью. А от его одежды вечно пахло теплым запахом свежеразмолотого на тяжелых жерновах зерна, ароматом как будто уже испеченного хлеба. Все это до сих пор теплится в ее памяти тогдашнего детского восприятия.Учиться Нине довелось всего четыре класса, а в тринадцать лет она уже стала полноправной колхозной работницей. Девчонкой слыла бойкой, проворной, работящей. Она и попала в знаменитую потом комсомольскую бригаду кролиководческой фермы, которую возглавляла Таисия Лебедева, всего-то на два года постарше Нины. Сейчас же Нина Евлампиевна, вспоминая о тех годах, рассказывает трогательную историю. Первый колхозный тракторист Андрей Столестников к девчонкам в тесную бытовку кроликофермы наведывался часто. У них с Таисией уже настоящая взрослая любовь была. Так вот, за день до его отправки на фронт он на досках столешницы вырезал ножом слова: «До свидания, девушки!» И Нина нередко замечала, как Тая, положив руки на стол, тихонько гладила пальцами занозистые углубления вырезанных Андреем букв. И завидовала старшей подруге.Так до 43-го года Нина и работала на этой ферме.В июне дело было. Поехали они в луга кроликам свежей травки накосить, но глядь спешит к ним верхом на лошади без седла старый бригадир Игнатий Алексеевич Локтев. Сполз неловко со взмыленной коняги и, чуть отдышавшись, к Нине: «Вот, девонька, повестка тебе из военкомата пришла. Собирайся. А через минуту, лишь дав опомниться опешившей девушке, смущаясь, как вроде бы он виноват в этом неожиданном известии, произнес, скручивая негнущимися, желтыми от табака пальцами толстую цигарку самосада: Такое вот дело. До баб война добралась. Троих вас комсомолок, что побойчее, из колхоза призывают. Тебя вот да Ксению Волину с Лидией Хрипуновой. А еще, слыхал, Антониду Говоркову из самого Городца».На второй же день все четверо они прибыли к назначенному в повестке сроку в районный военкомат. Там в коридоре комиссариата три колхозные комсомолки и познакомились с Говорковой. Полушепотом переговаривались. Нина говорила Хрипуновой: «Тебя, Лида, брат, наверное, от фронта спасет». Дело в том, что ее старший брат Александр Александрович Хрипунов в это время работал в Городецком райисполкоме и как раз был членом призывной комиссии. Лида отмахивалась: «Не то время, подруги, да и не пойдет Саша на такой шаг».Так и получилось. Когда Лиду вызвали в комнату комиссии, ответственный исполкомовский работник Хрипунов в защиту сестры не проронил ни слова. Хотя по его окаменевшему лицу было видно, как тяжело это ему дается. Только потом, когда быстро и без проволочек были оформлены все необходимые документы, подошел к сестре, приобнял за плечи и сдавленным голосом произнес: «Понимаешь, Лида, в какой опасности Родина… Иди, послужи. Наверное, скоро и моя очередь придет».Единственное, что, наверное, заранее обговорил Хрипунов, чтобы девчонок на передовую не послали. Их и не послали. Определили всех четверых в зенитную батарею противовоздушной обороны, защищавшую подступы Горького от налетов фашистских бомбардировщиков. Их привезли на батарею, расположенную в Борской пойме, недалеко от железнодорожного моста через Волгу. Молодые ребята-зенитчики встретили девушек солеными шутками и обидными подковырками. Бойкие деревенские девчонки не растерялись отвечали смело, и те вскоре отстали. Наоборот, даже стали во всем опекать и помогать.Несколько дней на батарее было спокойно. Девушек переодели: кого в гимнастерки и форменные юбки, кого даже в военные брюки. Малого размера для Нины не нашлось, и ей старшина выдал армейское платье. Остальные подруги даже позавидовали ей так фартово она выглядела в нем, туго перетянутая по талии военным ремнем. И всем одинаковые шинели из зеленого английского сукна. То самое первое обмундирование, армейское платье строгого покроя, Нина Евлампиевна хранит до сих пор.А тогда, летом 43-го, вырыли для себя девчонки, выбрав в пойме бугорок повыше и посуше, землянку, по-женски быстро ее обустроили. Парни-зенитчики, иногда заходя к ним, дивились, как те комфортно расположились. И еще больше с шуточками присмирели. К самим зениткам девушек не подпустили. Командир батареи старший лейтенант Баранник выстроил их в шеренгу и стал определять, у кого к чему большие способности. «Вон, начал он проверку, видите одинокое дерево? Кто видит, что там на верхней ветке чернеется?» Только Ксения Волина сразу, пока другие еще только напрягали зрение, ответила: «Ворона». Командир даже обрадовался: «Вот и быть тебе наблюдателем. Иногда, если встречный самолетам ветер, то гул моторов еще не слышен, а точку самолета уже можно разглядеть».Как уж определил Баранник способности Лиды Хрипуновой, сейчас Нина Евлампиевна припомнить не может. Только стала она со временем прекрасной радисткой. Дошла и до Нины очередь. Он заставил ее крикнуть что есть мочи, и такой у нее пронзительный и далеко слышный голос выявился, что командир, шутливо зажав уши, удовлетворенно крякнул: «Вот нам и телефонистка. В бою любой грохот взрывов и выстрелы зениток перекроешь, передавая зенитчикам команды».Через восемь месяцев, уже в январе 44-го, когда налеты на Горький давно прекратились, девушек перебросили на действующие на передовой фронты. Лиду Хрипунову куда-то под освобожденный Киев, Нину и Ксению Волину под Ригу, совсем близко к фронтовым позициям. Антониду же Говоркову с самого начала от них отсоединили и куда направили, сейчас Нина Евлампиевна уже и не припомнит.Под Ригой было куда как страшнее. И хотя позиции зенитных батарей располагались вдали от передовой, под бомбовый, артиллерийский и минометный удар они попадали часто. Тут-то Нина и смертей таких же, как она, девчонок повидала. И ребят, конечно, тоже. И сама не раз побывала на краю гибели. Телефонные провода, ведущие от батареи к наблюдательным пунктам и корректировщикам, то и дело перебивало осколками или прямым попаданием снаряда. И связь замолкала. Сначала их, телефонисток, посылали устранять обрыв по двое. Но в случае взрыва гибли обе. Стали по одной отправлять: мол, погибнет, так одна. Так в боевых условиях людей «берегли». Ох, и поползала Нина с тяжеленной катушкой на спине по передовой. А самолеты противника стала безошибочно определять любой марки по гулу мотора.А потом фронт откатился вперед, и девчонок пожалели оставили в тыловом резерве. Это уже была совсем иная служба. Смерть над ними теперь не витала. Да и тогда Бог ее спасал, когда она ползла по изрытой воронками земле к передовой, пропуская обжигающий ладони телефонный провод. Или прокладывала новую линию связи. За эти два неполных года ее войны она уже успела износить не одно армейское хэбэ. Первый раз в суматохе поползла на обрыв в юбке, ободрала все колени, а когда вернулась, попросила у ротного старшины обыкновенные солдатские брюки. Но теперь, вдали от фронта, она в аппаратной батальона связи щеголяла в юбке темно-зеленого цвета с двумя кокетливо проглаженными спереди стрелками.С 8 на 9 мая 1945 года Нина дежурила в аппаратной в ночную смену. Звонков было мало, и под утро она даже задремала, не снимая наушников. Нина встрепенулась от резкого и непрерывного зуммера, быстро и привычно щелкнула рычажком соединения. И услышала истошный голос полковой телефонистки:? Емелина! Победа!Дрожащими пальцами она пробежала по всем включателям исходящей из батальона связи и только одно слово кричала в трубку: «Победа, девчонки! Победа!»А на улицу уже выбегали все, кто в это время находился в расположении батальона. Что тут началось! Крики, слезы, выстрелы в воздух. Командир батареи Баранник схватил ее в охапку, закружил, расцеловал. А старшина уже разливал в жестяные кружки разведенный спирт. И Нина впервые в жизни, ни разу ранее спиртное не пробовавшая, выпила целый глоток.Но демобилизовали Нину Емелину из армии только 22 июля. Трогательно распрощалась с сослуживцами, заранее переодевшись в то самое первое армейское платье, бережно хранившееся в вещьмешке, и поездом отправилась в Горький. До Городца добиралась то на попутках, то пешком, а плечи оттягивал тяжелый вещьмешок. На прощание товарищи собрали ей всякой армейской провизии. А на груди боевые ордена и медали.Каждый раз 9 мая она достает из сундука то свое первое армейское платье и долго смотрит на немого свидетеля своей боевой молодости. А рядом с фронтовыми наградами скромно виднеется ее самый первый комсомольский значок.
