Доктор Любовь
— А ты куда? Ты поедешь в другом автобусе в другой детский дом! — резкий окрик точно подкосил маленького Димку, парализовал, но лишь на мгновение. Секунда — и он уже рвался обратно. Туда, где из окошка растерянно смотрели на него две пары потухших глаз. Данила и Лера. Понимали ли они в тот момент, что могут больше никогда не увидеть своего младшего брата? Какая разница… Ведь изменить что-либо было не в их власти.«Безнадёжный» почти хорошист— Данилка, ну ты помоги ему, видишь, Дима не справляется, — Любовь Ивановна Кострицына рассказывает мне историю своей приемной семьи, постоянно оглядываясь: как там мальчишки? За Леру беспокоиться не стоит: вот она, сидит рядом с нами, делая вид, что занята своим делом. Но по всему видно: прислушивается. И я, признаться, не знаю, больно ли ей всё это слышать. Или стихла боль? Может, утонула в радости обретения семьи, где они снова все вместе: она и братья. И словно не было того дня, когда Димку посадили в другой автобус, чтобы везти в другой детский дом.— Ему грозил диагноз «умственная отсталость», — Любовь Ивановна произносит эту фразу без надрыва. Потому что за тот год с лишним, что дети называют ее мамой, а мужа — Игоря Петровича — папой, гроза миновала. Мальчишка учится по общей программе, у него всего две тройки. Хотя ей пророчили, что он не способен будет не то что читать и писать, даже в школе 8‑го вида — для детей с нарушениями интеллектуального развития — учиться. Правда, Димка и сейчас не в обычной школе — для слабовидящих. И занимается из-за своего поведения по индивидуальной программе. Но контрольные, диктанты пишет наравне с одноклассниками.— Он все стихи на пятерки рассказывает, — не без гордости говорит мама, — а мне обещали, что не сможет запомнить и двух строчек… Ему больше всех досталось, — голос Любови Ивановны становится тихим, всё отчетливее звучат в нем нотки грусти. — Его старались изолировать, никуда не брали — гиперактивный. Но дефектолог успокоила: зато никакого умственного отставания. Просто социально запущенный ребенок.Запретная темаВ это время «социально запущенный» Димка в очках ботаника подбегает и начинает деловито рассказывать, как они все помогают маме. И даже картошку сами чистят, потому что очень любят жареную. А еще они любят читать и учат английский.— С ними наша старшая дочка занимается, — улыбается Любовь Ивановна. — Она учится в лингвистическом университете. У Данилы в школе по английскому пятерки. Он вообще у нас мальчик очень целеустремленный. Каждый день тренировки — хоккей с мячом, настоял, чтобы его отдали в кадетскую школу, хочет, когда вырастет, стать офицером. Лера тоже хорошистка, занимается волейболом, ходит в художественную школу. А ведь когда-то была двоечницей и прогульщицей…Давно ли это было? Недавно. После смерти родной мамы — шесть лет в приюте. Шесть лет надежды, что папа, сдавший их туда, однажды придет, чтобы не просто навестить, а забрать обратно. А их отправили в дом казенный. Кто не знает — не верит. Не верит, что приютские дети рвутся в родной — даже если там голодно и грязно (во всех смыслах). Даже если там царит безлюбье.Про детский дом рассказывать не любят. В семье Кострицыных это тоже запретная тема. Впрочем, как ни молчи, а отпечаток детдомовский — не старый сундук с ненужным барахлом. Его не закрыть на замок. И Любовь Ивановна с мужем, решив стать приемными родителями, даже представить себе не могли всей тяжести ноши.— Не ожидали мы, что они, родные, будут между собой соперничать, — говорит она. — Это тоже оттуда, из прошлого. Нужно всех растолкать, показать, что ты самый хороший, тогда и шансов больше, что быстрее в семью возьмут. Но это пройдет, — уверена мама.От слёз до радостиПризнаться, я слишком долго не могла поверить, что такое возможно. Что один шаг может быть не только от любви до ненависти, но и от печали до радости. Не верила, что боль от предательства и тоска, застывшая в сердце и во взгляде брошенного ребенка, однажды могут смениться ясным светом. Слишком много в свое время общалась с приютскими детьми. С теми, кого отправляли в детский дом. С теми, кого брали под опеку, а потом возвращали обратно как не понравившуюся игрушку, — предательство самое мерзкое из всех возможных. Потому что «трудно» — это не аргумент. Кострицыным вот тоже нелегко. И Цыганковым из Перевоза, у которых, помимо двоих кровных, пятеро приемных детей. Правда, мама, Светлана Викторовна, утверждает: тяжело бывает не физически, а морально.— Переживаешь, сможем ли мы дать нашим детям то лучшее, чего они заслуживают, — в интонации женщины сомнение, но во взгляде — полная уверенность. — Мы стараемся. Любим, не разделяя на кровных и приемных. Одна дочка уже учится в Арзамасе — в медицинском колледже. Ребенок, который не знал, что будет с ней завтра.Что этих людей заставило стать приемными родителями?— Наверное, страх пустоты дома, — Светлана Викторовна отвечает, а я невольно ёжусь от собственного глагола «заставило». — Свои сыновья выросли, стали студентами… И тут нам предложили взять Ваню. Он рос вместе с младшим сыном, оба поступили в «кадетку». Потом была Кристина. Специалист отдела опеки начала: «Вы берете Ваню, а вот у нас еще есть девочка…» Супруг не дал ей договорить: «Берем!» Я поначалу опешила: «Как? Мы ее даже не видели!» А когда увидели, сразу поняли: наша.Потом Цыганковы взяли Катю, потому что она росла вместе с Кристиной в детдоме в одной комнате. Как только узнали, что маму лишили родительских прав, не задумывались ни минуты. А малышей нашел младший сын, когда поступил в питерскую академию МЧС. На одном из сайтов, куда зашел парень, выплыло окно: «Срочно нужна семья». И фотографии двух крох. Он позвонил родителям в Перевоз: «Мама, папа, здесь наши дети, их нужно забрать». Вскоре братишка с сестренкой уже ехали из Питера в Нижегородскую область. Домой. В семью.Нет повести печальнее на свете…О каждом из приютских, детдомовских детей можно повесть написать. И печальнее этой повести не будет на свете. Потому что речь идет о детских судьбах, исковерканных зачастую самыми родными людьми. Стоит один раз увидеть глаза такого ребенка, и ты уже не сможешь их забыть.Глядя в глаза сестренок из городецкой семьи Патокиных, трудно отыскать в них следы былой горечи. Мама, Ирина Ивановна, тоже признаётся: когда вырос сын, в доме опустело. И они с мужем решили взять девочку. А она и говорит: «Мам, мне скучно одной». Так в семье появилась еще одна дочка. Прошло немного времени — девочки снова к родителям: «Мы хотим в школу играть, нам же надо кого-то учить. Можно нам еще помладше сестренок?» Ирина Ивановна рассказывает эту историю, которую придумать могла только жизнь, и смеется. Возле нее вьется одна из старшеньких, Александра. Про маму говорит: «Она самая-самая, прикольная, добрая, веселая, поддерживает меня и любит. И я ее», — во взгляде девочки море нежности.Сердце подскажетСашеньку и ее сестренок, как и других еще недавно брошенных на произвол судьбы детей, спасла родительская любовь. Она в этом деле самый верный, самый надежный лекарь. Сейчас старшие в седьмом классе, младшие в четвертом. Вроде как переходный возраст. Многие (увы!) приемные родители, опекуны отказываются от детей, именно когда наступает это время. Приводят за ручку обратно в приют или детский дом: «Заберите, я с ним не справляюсь!» Кто-то признаётся: приемный ребенок не оправдал надежд — ведь с его помощью хотелось сохранить семью…— Это ужасно, — качает головой Ирина Ивановна. — Не должны быть дети спасательным кругом. Иначе проблемы будут лишь множиться. Не ребенок для семьи, а семья для ребенка. По-другому не получится.И я абсолютно с ней согласна: не получится. Ничего не получится, если принимать решение взять ребенка в семью только разумом. Или, того хуже, расчетом. Потому что самый верный выбор может сделать лишь сердце.
