Имя твое помним…
Он стоит в берлинском Трептов-парке, прижимая к груди спасенного ребенка.Это памятник. Но сейчас, годы спустя, мы намерены рассказать о солдате, чей подвиг воплощен в образе Воина-освободителя. Апрельское утро 1945 года. Война догорала. Бои шли в самом центре Берлина. Вот в это время волей случая боевой артиллерист попал в группу журналистов, направлявшихся на восточную окраину Берлина, чтобы подготовить репортаж для праздничного номера. Коротко говоря, два солдата, которых я довез из штаба фронта до их части, обещали показать мне берлинскую передовую, где сражалась их штурмовая рота. Передовая проходила вдоль улицы, на противоположной стороне яростно оборонялись остатки разбитой эсэсовской части. Посредине улицы — ничейная земля: широкая аллея старых буков, выстроившихся вдоль асфальтового проезда, и между нами — уличный туалет. Монументальный кирпичный туалет, разрушенный артиллерией. Там, и это видно и нашим, и немецким наблюдателям, возле руин туалета мертвая женщина, а около нее маленькая белокурая девочка лет двух-трех. Она плачет возле остывшего уже тела матери. Не знаю уж почему, не знаю, в силу каких акустических законов, но в редкие мгновения, когда стихают треск перестрелки и гул отдаленной канонады, становится очень слышным слабый, надрывный детский плач. В момент, когда я прибыл на эту передовую, вдоль каменного завала у разрушенного дома, скучились солдаты, вслушивавшиеся в детский плач. Их усталые, закопченные лица отражали какое-то растерянное волнение, какое, вероятно, бывает у людей возле пожарища, когда они знают, что где-то там, в огне, жаждет помощи живая душа. Кто-то из полковой разведки поднимал над бруствером на стволе автомата пилотку. Она тотчас же была сброшена несколькими пулями, посланными с той стороны. Спасать ребенка — значило идти на верную смерть. А ребенок все плакал, и плач его становился все тише, все жалостней. И тогда я увидел то, что навсегда врезалось в мою память как самое большое воспоминание о минувшей войне. Высокая фигура солдата вдруг переметнулась через кирпичный бруствер. Как я заметил, выпрыгнул туда, под пули противника, мой спутник, которого вез из штаба фронта. Он был в парадной форме с орденами и медалями. Все замерли… По обе стороны передовой вдруг наступила тишина. С обеих сторон улицы, видимо, следили за тем, как, пластаясь по асфальту, извиваясь будто змея, полз этот солдат к кирпичной развалине. Его было нетрудно заметить из-за его праздничной формы. Дополз. Поднял ребенка. Какое-то время понянчил его на руках, утихомирил. Потом пополз назад, прижимая ребенка к себе. Обе стороны необычной передовой, не сговариваясь, молчали. Молчали, будто по уговору. Но ползти по-пластунски солдату было уже трудно. Живая ноша, которую он прижимал к груди, не давала ему пластаться по асфальту. В тишине было слышно, как он тяжело дышит. Вот он дополз до бруствера на нашей стороне. Остановился, прижимая к себе ребенка, потом привстал, чтобы перекинуться через каменную оградку, и в это время с той стороны грянул один-единственный выстрел. Фигура солдата начала как бы оплывать, он падал вниз, на бруствер, на руки товарищей. И те, кто его подхватывал, услышали всего одну фразу: — Я, кажется, готов… Возьмите, ребята, девчонку. Больше, до того, как его на носилках унесли в тыл, в медсанчасть, он не сказал ни слова. Впал в забытье. На следующий день с Борисом Полевым и собкором «Правды» Мартыном Мержановым посетили полевой госпиталь. Нас к нему сначала не пускали: очень тяжелый — своим выстрелом немецкий снайпер повредил ему аорту. Сделано несколько переливаний крови, но это мало помогает. После активных настояний нам дали пять минут на разговор, и мы выспросили, как водится, кое-какие данные: Лукьянович Трифон Андреевич, 1919 года рождения. Рабочий Минского радиозавода. На войне с первого дня. Старший сержант… Он говорил едва слышно. Губы были бесцветны. Они едва шевелились, и приходилось наклоняться, чтобы уловить слова. Он хорошо отдавал себе отчет, что минуты его сочтены, что он умирает. Мартын Мержанов, едва сдерживая слезы, спросил на прощанье: — Трифон Андреевич, если после войны нам придется попасть в Минск, что передать вашим родным и близким? Бесцветные губы с трудом сложились в улыбку. — Ничего не передавайте, товарищ майор. Нет у меня никакого имущества. Да и передавать некому. Была жена, были две дочки. Теща с нами жила. В первый же день бомбежки фрицы на нашу улицу серию тяжелых с воздуха положили. От моего домика — одни щепки. Помолчал, тяжело, хрипло дыша. — Передайте привет ребятам с радиозавода, может, кто из них Тришку Лукьяновича и помнит… А когда мы с женой приехали в Германскую Демократическую Республику, друзья из издательства и Общества германо-советской дружбы повезли нас на эту самую Эльзенштрассе. С нами был старый берлинский фотограф Лотар Грюневальд, житель района Трептов, который и помог нам опознать место, где пулей снайпера был смертельно ранен Трифон Лукьянович. Нелегкое это было опознание через 30 с лишним лет. Улица неузнаваемо изменилась, расширилась. Буковая аллея, о которой я писал в корреспонденции, исчезла, не осталось следов и от туалета, ставшего когда-то ареной маленькой, но столь многозначительной трагедии. Снесены начисто развалины домов, на которых выскакивал под пули Трифон Лукьянович. На месте этих развалин сейчас кусок парка, и деревья там в обхват шириной. Но старый фотограф Лотар хорошо помнил бывший облик этого места. Память об этом солдате, о необыкновенном его подвиге с тех пор живет во мне. Воин-освободитель, скульптура которого возвышается в Трептов-парке, обрел свои имя и фамилию, что сотни людей, приходящих и приезжающих ежедневно к подножию этого мемориала, теперь знают, как звали советского солдата, совершившего удивительный подвиг великого советского гуманизма, и что на месте, где подвиг совершен, отныне установлена доска, на которой написано: «Трифон Андреевич Лукьянович, старший сержант Советской армии, спас на этом месте 29 апреля 1945 года немецкого ребенка от пуль СС. Пять дней спустя после этого героического поступка он умер от тяжелых ранений. Вечная честь и слава его памяти». Друзья рассказывали мне в своих письмах, что у подножия этой доски всегда лежат свежие цветы… И что мне, журналисту, всю свою жизнь несущему в литературу груз своих репортажей, было особенно приятно читать: «23 февраля 1976 г. в честь пятидесятивосьмилетия Советской Армии в торжественной обстановке бургомистром городского округа у моста Эльзенбрюке была открыта мемориальная плита». Материалы по теме: В Берлине наш солдат не мешает
