Истерика бессилия
«Тем, кому сейчас десять, мы не нужны: ни мы, ни наши идеи; они не простят нам голода и бомбежек.А вот те,ктосейчасещеничегоне смыслит, будут рассказывать о нас легенды, а легендунадоподкармливать, надо создавать сказочников, которые переложатнашислованаинойлад, доступный людям через двадцать лет.Как толькогде-нибудьвместослова «здравствуйте» произнесут «хайль» в чей-то персональныйадрес-знайте, там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение»! По мотивам Юлиана Семенова Вы помните, конечно, кому принадлежат эти слова?! Может быть, не все читали Юлиана Семенова, но «Семнадцать мгновений весны» смотрели уж наверняка все. И у многих в памяти наверняка остался тот напряженный момент, когда шеф гестапо Мюллер, желая перевербовать Штирлица, произносил перед ним этот спич насчет грядущего «великого возрождения нацистов». Юлиан Семенов оказался пророком. Пусть не через двадцать лет, пусть через семьдесят, но действительно появилось ничего не смыслящее поколение, для которого гитлеровские нацисты превратились в легенду. Появились сказочники, готовые пересказывать старые сказки на новый лад. Появились люди, готовые слушать эти сказки. Осталось совсем немного, осталась какая-то безделица — явление вождя, которому будут кричать «хайль» вместо «здравствуйте» — и грозное предупреждение Семенова окажется настоящим пророчеством. Возрождение нацизма идет уже по всей Европе — от Лиссабона до Москвы. Правда, новый нацизм базируется уже не на антисемитизме, а на антиисламизме, но в остальном все прочие составляющие обоих явлений до странного схожи. Оба выросли из страхов коренных европейцев перед засильем инородцев. Евреи, вообще-то, считали себя коренными жителями многих европейских стран, но многие европейцы их таковыми не считали. Как не считают сейчас немцы, французы или англичане коренными европейцами турок, персов или арабов, пусть даже у последних и иное мнение. Оба выросли из радикализма относительно небольшой части населения, который основная часть добропорядочных избирателей поначалу долгое время не поддерживала и даже осуждала, но под влиянием экономического кризиса, финансовых трудностей и умелой агитации несколько пересмотрела свои взгляды. Большинство норвежцев, да и прочих европейцев, сейчас с ужасом отшатнулась от доморощенного террориста Андерса Брейвика. Но и от гитлеровского радикализма добропорядочные обыватели поначалу шарахались как от чумы. Пока некоторым не стало казаться, что в его пугающих до истерики речах вполне определенно есть некое здравое зерно. Как многие и сейчас уже рассуждают, что методы Брейвика, конечно же, неприемлемы, но ведь они являются, по сути, всего лишь неадекватной реакцией на адекватную угрозу. Брейвик сейчас будет персоной нон грата, но его идеи, точнее не его, а те, что он взялся отстаивать и демонстрировать, привлекут много сторонников и последователей. Оба нацизма, и тот, довоенный, и нынешний, современный, выросли как реакция не только на внешнюю угрозу, но и на внутреннюю слабость, либеральность и бесхребетность правящей элиты. Так, по крайней мере, объясняли свою политику Гитлер, Муссолини, Квислинг, Хорти, Антонеску и прочие европейские крайне правые радикалы. Теми же мотивами, по всей видимости, руководствуются и нынешние ультраправые неонацисты. Во всяком случае, Брейвик устроил свою кровавую гекатомбу не в мечети, не против самих мусульман, а против молодой смены правящейНорвежской рабочей партии. Против тех, кто, по его мнению, допустил нынешнюю исламизацию страны и поставил ее на грань национальной и культурной катастрофы. И, конечно же, оба нацизма выросли на почве страхов европейцев перед собственным бессилием. Страхи преклонного возраста Возможно, кому-то это покажется странным, но нынешняя, вроде бы донельзя толерантная и либеральная Европа панически боится любой новизны, особенно новизны культурной.Все эти нынешние запреты ношения хиджабов и паранджи, запреты строительства минаретов, ограничение иммиграции, подчас даже закрытие границ Евросоюза для беженцев с Ближнего Востока — всё это отражение тех глубинных страхов перед любой новизной, присущих любой старости. Конечно, дело не только в возрасте, но и в нем не в последнюю очередь. Молодая средневековая Европа реагировала на любую внешнюю новизну двояким образом. Либо присваивала ее себе, если находила нужным, полезным или интересным, вроде позаимствованных у тех же средневековых арабов бань, арабских цифр, Авиценны, литературных и художественных мотивов. Либо пыталась ее сломать или изменить, подстраивая под свое миропонимание или просто образ жизни, вроде реконкисты или крестовых походов. Конечно, была еще форма взаимного мирного сосуществования, но в те времена она была довольно редкойи носила единичные случаи. Со временем напряжение стало спадать, давление с европейской стороны уменьшилось, любопытство, свойственное любой молодости, хоть человеческой, хоть этнической, сходило на нет, и на первый план вышло стремление не приобретать, а сохранять. Сохранять и охранять то, что уже нажито, создано, устроено. Любая новизна теперь воспринимается как угроза привычному образу жизни, особенно же новизна, привнесенная извне, из чужой культуры или цивилизации. Нынешняя Европа сама по себе не способна производить новые смыслы, формы и содержания и, вполне естественно, не способна воспринимать привнесенные извне. Что как раз и характеризует старческое стремление к покою и постоянству и старческие же страхи перед любыми переменами. То, что дело здесь в страхе именно перед новизной и переменами, а не перед какими-то конкретными мигрантами, доказывается, в общем-то, довольно легко. Нынешний европейский правый радикализм направлен не столько против мигрантов вообще, сколько против мигрантов-мусульман из стран Азии и Африки. Именно потому, что мусульмане как-то уж слишком резко выделяются на фоне всей прочей Европы, в отличие от мигрантов, скажем, из России. Мигранты из России адаптируются в Европе сравнительно легко, они не стремятся выделиться и подчеркнуть свое отличие от местных жителей ни в культурном плане, ни в религиозном, ни в политическом. Они не привносят в нынешнюю Европу элементы культурного многообразия и потому не так раздражают местных жителей, как явно выделяющиеся своим поведением, стилем и образом жизни мусульмане. Противостоять входящей в их повседневную жизнь инородной новизне одной лишь традицией европейцы не могут. Перекрыть ее своим собственным творческим потенциалом, новыми смыслами, формами и содержанием не способны. Принять и адаптировать в уже устоявшиеся культурные традиции и стереотипы не желают. И просто игнорировать и спокойно терпеть рядом с собой нечто новое, чужое всему их устоявшемуся укладу, образу жизни, мышлению и мировоззрению не в силах. Отсюда и вполне естественная, последняя из возможных активных реакций — отторжение. Эхо норвежской бойни Мусульман в Норвегии — всего 4 процента от общего числа населения. Вроде бы немного, с чего вдруг такая нервная и агрессивная реакция со стороны отдельного коренного норвежца?! Можно, конечно, объявить его сумасшедшим извергом и закомплексованным психопатом, вымещающим на окружающем мире все свои личные обиды и неудачи, но только ведь это не так. Андерс Брейвик довольно тщательно спланировал и организовал свою акцию, не менее тщательно он постарался обосновать ее, а уж исполнение и вовсе не может вызвать никаких нареканий с точки зрения хладнокровного политического террора. Он не стал палить в личных обидчиков или первых попавшихся под его горячую руку. Он загодя спланировал свою акцию, он хладнокровно перестрелял десятки молодых людей, а потом столь же хладнокровно сдался полиции, вместо того, чтобы отстреливаться от них или пустить себе пулю в лоб, как сделал бы любой нервный психопат, одержимый лишь манией убийства. Нет, Брейвик не похож на нервного издерганного психа. Он не шибко умен, он совсем не оригинален, но он вполне понимает, что делает и зачем. Он, конечно, знает, насколько возросла популярность Гитлера после провала Мюнхенского путча и последовавшего за ним суда, который вместо того, чтобы уничтожить Гитлера, стал его звездным часом. Гитлер использовал трибуну суда для своих пламенных речей и пропаганды, и Брейвик, безусловно, надеялся на то же самое. Он не зря требовал открытого заседания суда, и ему не зря не дали выступить перед телекамерами, закрыв заседание. Будь он обычным психом, таких предосторожностей не понадобилось бы. Если же заседание суда объявляют закрытым, даже в том случае, когда обвинение очевидно и не менее очевидна судьба обвиняемого, и прокуратуре совершенно нечего бояться за свои позиции, значит, боятся кто-то другие и боятся чего-то еще помимо оправдательного приговора, который просто невозможен. Боятся слов обвиняемого, боятся его речей, которые могут привлечь е нему новых сторонников и последователей. А, значит, и норвежские власти, и прочие высокопоставленные европейские деятели вполне понимают, что привлекать есть кого, и этих кого-то они боятся не меньше, чем незаконных, да и законных, мигрантов, против которых выступают набирающие силу ультраправые европейские радикалы. Возможно, Брейвику не дадут выступить на открытых судебных заседаниях перед телекамерами и множеством наблюдателей. Но вряд ли ему помешают давать интервью, вряд ли уже остановить изучение заинтересованными лицами многосотстраничного манифеста Брейвика, в котором тот излагает свои взгляды и идеологические позиции, и уж, конечно, совсем не остановить вал общественного обсуждения мотивов и причин его поступка. Который на общем фоне новых европейских тенденций выделяется своим радикализмом, но не целевой направленностью. Уже не раз многие европейские лидеры заявляют о том, что нужно ужесточить правила миграционных законодательств. Уже в Нидерландах набирает вес партия Хеерта Вилдерса, уже в Финляндии удивительную для всех победу одерживает националистическая партия «Истинные финны», уже во Франции к власти медленно и верно идет Мари ле Пен, уже…Европа сползает в националистическую истерику. И бойня, устроенная Брейвиком, эту истерику только усугубит.
