Кара небесная
В предпраздничные суетные и хлопотные дни (но это приятные хлопоты) редко удается побыть наедине, поразмышлять о наболевшем, остановиться, оглянуться… А если выдается такая спокойная минутка, то мысли невольно возвращаются к предстоящему празднику — Дню Победы. Война огнем и мечом прошлась по нашей огромной стране, по каждой судьбе. Как поется в одной песне: «Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой». И вдруг пришло на ум прижившееся в народе выражение: «Кому война, а кому — мать родна». Что-то забытое вдруг всплыло в памяти, перед глазами встала картинка из юности. Я тогда лежала в больнице, в палате на шесть коек. Со своей соседкой, женщиной много старше меня, подружились. Она была умная собеседница и советчица, я охотно прислушивалась к ее наставлениям. Постепенно наши вечерние беседы в холле стационара становились все более откровенными, и как-то моя старшая подруга, печально вздохнув, промолвила: «Всех нас рано или поздно настигает кара небесная. За грехи, за неумение сопереживать чужой беде». В ответ на мой удивленный возглас пожилая женщина рассказала трагичную историю, произошедшую с ней в годы войны: — Наша семья войну пережила довольно легко, если не считать бомбежек и налетов на автозавод. Мой муж работал снабженцем на заводе, имел броню, то есть в армию не был призван. Дочка-подросток не достигла призывного возраста. Так что вся наша семья была в полном сборе. Голода мы не знали благодаря пробивной должности мужа: он ездил по стране, договаривался о поставках комплектующих для завода и продуктов питания для работников. Нам перепадала малая толика от продуктовых заказов, что позволяло мне готовить полноценные обеды для семьи и даже содержать домработницу, которая работала у нас, главным образом, за натурпродукт, то есть за питание для себя и своей семьи. Помню: муж привез откуда-то из южных районов огромное количество семечек — из них делали масло, жмых тоже шел на пропитание. У нас в большой комнате стояли мешки с семечками, и я обменивала их на одежду, драгоценности, сладости. Вокруг были горе, слезы вдовьи, похоронки… Я этого ничего не изведала, поэтому иногда даже стыдно становилось перед знакомыми, получившими страшную весть с фронта. В церковь я тогда не ходила, а зря. Молодая была, считала, что все идет нормально, мне такая счастливая судьба выпала. В 1943 году я родила сына. Долгожданного и очень любимого. Мне уже около 40 лет было, но я решилась рожать своего последыша. Мальчишка родился здоровый, красивый, умненький. Впрочем, каждая мать может так сказать о своем ребенке. Мальчик рос, в общем-то, в тепличных по тем временам условиях: у него и молоко, и сахар, и другие необходимые младенцу продукты питания были, и одежда, и папа с мамой рядом, и даже няня. Война уж близилась к победе. Все об этом говорило: и ушедшие в прошлое налеты и бомбежки, и относительно спокойная жизнь, и отступающий голод, поскольку союзники — американцы и англичане — подкармливали нас тушенкой. Будь она неладна, эта американская тушенка. Из-за нее-то и пришла беда в наш дом. Банок с «американской поддержкой» у нас было много: про запас. С тушенкой мы и суп варили, и макароны по-флотски делали, и другие блюда готовили на обед. Сынишка мой, которому полтора годика уже было к концу войны, любил тушенку поесть просто так, безо всего, в перерывах между завтраком и обедом. Однажды я сама ему открыла очередную банку тушенки, не обратив внимания на то, что крышка банки немного вздулась. Эта странность меня не насторожила, я решила, что в дороге банка помялась. А тушенка оказалась просроченной, испорченной. Съел мальчишка мясо американское, а к вечеру ему стало плохо, поднялась высокая температура, рвота и прочие связанные с отравлением неприятности. Домашние средства мальчишке не помогли, врач скорой помощи тоже был бессилен — тогда антибиотики только появились, но они все шли в госпитали. Так и умер мой сынишка в течение суток. Вот уж я голосила, заламывала руки, не знала куда себя деть. Почернела, высохла от горя и стала похожа на многих женщин, получивших похоронки. Эти женщины жили рядом, я встречала их на улице и каждый раз отводила взгляд от их потемневших лиц. Облегченно вздыхала, что меня миновала страшная беда — гибель близкого человека. Да рано радовалась. В народе говорят: «Бог — не Тимошка, видит немножко». Вот и увидел Бог, как радуюсь я, когда вокруг бушует горе. И наказал меня за это, отнял самого дорогого моего человека. Настигла меня кара небесная, не обошла война стороной и мою семью. Мы с мужем тогда оба, не сговариваясь, так подумали: муж дней через пять после похорон сынишки сказал мне: «Нельзя оставаться в стороне от общей беды. Она, беда, все равно догонит». И заплакал. Тогда, много лет назад, выслушав этот рассказ моей случайной знакомой, я как-то не задумалась над его глубинным смыслом, и лишь спустя время он открылся мне. Мой хороший друг, слишком рано ушедшей из жизни, говорил всегда: «За свои грехи мы расплачиваемся уже здесь, на земле, при жизни, а не после нее в неких заоблачных высотах». Жаль, что мы все время торопимся куда-то, на бегу, походя обижаем людей, даже не замечая этого. Старушке место уступить в автобусе — да, боже упаси, пусть дома сидит старая. Ветерану помочь, если ему вдруг плохо стало посреди улицы, нам некогда: прости, старикан, но дела не ждут. И не боимся кары небесной, греха своего не боимся. Пока гром не грянет. Пока беда в дом не постучится. А колокол, как писал Хемингуэй, звонит не по ком-то, а по тебе, по мне, по каждому из нас. И в военное лихолетье, и в мирное время чужой беды не бывает.
