Когда тебе за 90

Иван Афанасьевич Занога, если верить таблице классификации возрастых групп — «старый» долгожитель. Ему уже 92. Но он себя даже стариком не считает. Пожилым — да, а стариком — увольте. Живет один (жена Клава в 97‑м умерла, дети, внуки и правнуки только навещают) и все сам делает — и стирает, и убирает квартиру, и в магазин за продуктами ходит, и котлетки себе жарит, и пироги печет. «Старчески по жизни тащиться не хочется, — улыбается он. — Поэтому все время что-то делаю. Перестану делать — умру. А жизнь-то, когда тебе за 90, день ото дня все больше нравится…» Судьба Судьба, как утверждают психологи, это «субъективная картина жизненного пути, что-то вроде сети, узлы которой — события, а нити — связи между ними. Свою субъективную картину жизни Иван Афанасьевич так описывает: — Родились мы с братом (мы двойняшки, он на 15 минут меня старше) зимой 1917-го на Украине, в селе Петроостров. Времена были смутные. Церковь, где наше появление на свет было документально зафиксировано, сожгли, других метрик тогда не давали, так и остались мы с братом нигде не учтенными. Отец вскоре ревлюцию ушел делать. Мама одна осталась. Кормить нас было нечем. Крестная ее пожалела: «Отдай мне Ванюшку, не справишься с двумя-то». Мама меня и отдала. А отец, когда в 19‑м с фронта вернулся, настоял, чтобы меня обратно забрали. В 36‑м я в техникум поступать надумал, а документов нет. Мне сказали: «Иди к врачу. Пусть он решит, сколько тебе лет». Возраст тогда по зубам определяли. По моим зубам выходило, что я с 19-го года. Так и записали. Отец, правда, узнав, рассердился: «Сам-то не мог сказать, что в 17‑м родился?» Зато мама была довольна: «Слава Богу, сыночек в армию позже пойдет». Служить меня через 3 года в Туркмению, в город Бахарден, призвали. Выучился, сержанта присвоили, сначала помощником политрука был, потом на заставу Арваз направили… В Бахардене Иван до 40-го года прослужил. А в 40‑м послали сержанта Заногу в Харьковское кавалерийское имени Дзержинского училище учиться. Там его война и застала. Расформировывать училище не стали — в офицерах-пограничниках тогда особая нужда была, но повоевать курсантам довелось. Сначала Харьков отстоять помогали, а тех кто отступал, бежал, обратно заворачивали — из этих рот и взводов прямо на месте новые военные соединения комплектовали и снова на фронт посылали. Потом сами вместе с войсками с боями отступали. — Первое свое ранение я здесь и получил, — рассказывает Иван Афанасьевич. — Бомба взорвалась, и меня в окопе засыпало. Ногу контузило, нос осколком раздробило. Когда друзья-курсанты откопали, я и не видел, и не слышал ничего. Но в санчасти подлечили, и все прошло. В 42‑м курсантов в Ташкент доучиваться отправили. В том же году им лейтенантов присвоили и по заставам распределили. Иван в Ленкоран попал. Сначала командиром взвода был, а после сводным отрядом по поиску банды Рамазанов командовал. — Помню, дело в горах было, — вспоминает он. Мы понизу едем, а бандиты сверху стреляют. Я тогда чудом жив остался: голову вовремя повернул, так что пуля только ухо задела, а вот лошадь свою я в том бою потерял. В 43‑м меня начальником 6‑й заставы, тут же, в Ленкоранском районе назначили. Немцы хотели на Баку со стороны Ирана напасть, и граница на том участке слабая была, вот нас и бросили на укрепление. Нарушителей, если память на изменяет, наши пограничники человек двадцать задержали, пятеро из них действительно шпионами оказались, а остальные просто от немцев к родственникам в Азербайджан бежали. А банду Рамазанов мы как раз в тот день, когда немцев под Сталинградом разгромили, поймали. Пограничник Занога и по сей день пограничником остается. И про секреты, и про дозоры охотно рассказывает, как первые КСП (контрольно-следственные полосы) делсли, объясняет. Оно и понятно. После войны он ведь еще столько лет в комендатуре одного из погранотрядов помощники начштаба служил. Здесь, в Ленкорани, Иван Афанасьевич и любовь свою встетил. Семья С Клавой он на танцах познакомился. Симпатичная девушка родом оказалась из Саратова. В Ленкоран она вместе с родителями, когда война началась, приехала, на железной дороге секретарем работала. Братья Клавины на фронте погибли и осталось их только две сестры, Клава — младшая. Женился Иван в 43‑м, как раз перед тем, как новое назначение получил, так что на заставу уже с молодой женой приехал. В 44‑м у них дочь Лариса родилась, а в 47‑м — Люда. — Когда девчонки подросли, пришлось их в Баку, в интернат учиться отправить, — рассказывает Иван Афанасьевич. — И Клава с этим смирилась. Только Володя разлуки с нами избежал. Он в 53‑м родился, а в 60‑м я демобилизовался, и мы всей семьей в Богородск, к Клавиным родителям уехали. Сам я вскоре в Горький перебрался, комнату на Снежной снял, на Станкозавод токарем устроился, в очередь на квартиру встал. А когда в конце года квартиру мне на Ленинском проспекте дали, Клава с детьми из Богородска приехала. Так что школу и девчонки, и Володька уже в Горьком заканчивали. Клавдия Ивановна сначала на фабрику устроилась, потом на оператора котельной выучилась, а Иван Афанасьевич 32 года на одном заводе проработал. Начинал учеником, потом сам мастером-токарем 5‑го разряда стал, самую точную работу ему поручали. А отец он был строгий. Детям сразу сказал: «Просить за вас никогда не буду. Учитесь, где хотите, но добивайтесь всего сами». Старшая дочка Лариса консерваторию закончила и вскоре с мужем в Сыктывкар уехала — ее солисткой оперного театра работать пригласили и квартиру сразу дали. «Она у меня заслуженный работник культуры и республики Коми, и Российской Федерации», — с гордостью говорит Иван Афанасьевич. Младшая, Люда, когда химфак Горьковского университета закончила, в Киев, на знаменитый завод «Арсенал» направление получила и тоже с мужем уехала. — Так что вместе мы (три семьи) всего два года прожили, — вздыхает Иван Афанасьевич. — Разлетелись мои дочки по разным концам страны. Один Володя с нами остался. Он училище художественное закончил, художником стал. Тоже, кстати, заслуженный работник культуры. И жена у него художница, и дочка. Откуда у детей моих такие таланты, сам не знаю. Лариса, наверное, в бабушку пошла — мама моя замечателоно пела, да и меня бог голосом не обделил. А художников в роду точно не было. Но та же Лариса и рисует, и вышивает прекрасно — смотрите, какого она красавца Кузю вышила (Кузя — это кот Ивана Афанасьевича. — Л.С.). А портреты — мой и Клавин, что в комнате висят, сын нарисовал, и картина, что на кухне, тоже его творение. Картиной этой («Три богатыря») мой собеседник, похоже, особенно гордится: Еще бы, ведь он там главный богатырь и конь под ним той же масти, что когда-то на застраве у него был. Справа — Клава любимая, а верхом на третьем коне — вся святая троица: Лариса, Люда, Володя. Похожи? Конечно! Ведь вместо лиц — фотографии. — Больше всего мне нравится, что мы здесь все вместе, — говорит Иван Афанасьевич. — Живем-то далеко, но друг о дружке постоянно печемся. Наверное, потому, что в семье у нас всегда мир и согласие были, мы с Клавой никогда не ругались, и дети к нам все больше ласково — «мамочка», «папочка». Собираемся, правда, сейчас вместе редко. В обязательном порядке дочки летом приезжают и на Новый год, на все 10 дней. Но я, можно сказать, ожиданием этих встреч и живу. Внуков люблю, а правнуков (их у меня четверо) еще больше. Наверное, потому, что сам на них похож становлюсь. Вот коняшку правнучке Аннушке (это Володиной Маши дочка) купил, а сам то и дело на нее поглядываю, любуюсь, представляю, как подарю, как глазенки у нее засверкают. Жаль, Клава радости этой разделить со мной не может. Она в 97‑м умерла, диабетом болела. От переживаний я тогда на правый глаз почти ослеп. Так бобылем и живу. Другую жену не ищу. Однолюб, видимо. А второй такой, как Клава, и не найти. Что жизнь продлевает Со здоровьем у ветерана войны Заноги, увы, не все в порядке. Что зрением похвастаться не может и нога раненая побаливает — это еще победы. Лет 7 назад у него рак нашли, сказали, что лечить бесполезно и домой умирать выписали. Сыну сказали, что больше двух месяцев отец, мол, не протянет. — А я видите, сколько уже протянул, — улыбается Иван Афанасьевич. — И знаете почему? Чтоб выздороветь, потрудиться себя заставил. Сам лечиться стал. Первый мой элексир здоровья — это 50 г подсолнечного масла и 50 г водки за полчаса до еды. А потом травами увлекся. «Лечебные письма» выписывать начал, еще одно лекарство для обогащения крови приготовил — сок моркови, свеклы, черной редьки и алоэ с медом смешал и за полчаса до еды утром и вечером по 30 г принимаю. Лично мне помогает. Второй эликсир здоровья — работа домашняя. Готовить, убираться, на рынок ходить не ленюсь. Лодыри долго не живут. Огурцы и помидоры тоже сам солю. Я их на балконе выращиваю, сад-то наш с Клавой я четыре года назад продал. Пироги пеку — и с капустой, и с мясом, и с творогом. Не каждый день, правда, а для гостей. Этому делу я еще мальчишкой научился. В начале 30‑х, помню, мама и папа в одночасье заболели, я на санях их в больницу отвез, и остались мы с братом вдвоем. А надо было и лошадь кормить, и корову доить, и обед готовить, и хлеб печь. За две недели, что мамы не было, поневоле стряпухой заделался. Ну и характер мой, наверное, долголетью способствует. На жизнь стараюсь не обижаться, не хандрить по пустякам. В конце концов, не так уж важно, сколько жить, важно — как… Ивана Афанасьевича в его 92 не только родные не забывают. В Совете ветеранов микрорайона Мещерское Озеро его тоже помнят — совсем недавно, пока нога не болела, он здесь один из первых активистов был. А перед ребятами из 41‑й и 55‑й шол фронтовик Занога по-прежнему выступает. И в день защитников Отечества, и в День Победы. «Думаю, благодаря таким ветеранам, как наш Иван Афанасьевич, выпускники той же 41‑й школы в военные училища по-прежнему поступают, и «бегунков» (тех, кто в армии служить не хочет) здесьо нет», — говорит Александр Панкратович Слышкин. (Он долгое время Советом ветеранов микрорайона 1, 2, 3 Мезерское Озеров руководил). Вот такой он, Иван Афанасьевич Занога. Перед молодыми у него есть одно, но серьезное преимущество: он уже достиг того, на что они (молодые то есть) только надеются — до 90 лет дожил. Материалы по теме: Цветы для Марии