Мальчишки военной поры
Память ? не только нескончаемая дань павшим, она нужна и нам, живым, чтобы твердо выстоять при любых испытаниях. Люди чтут прошлое, создавая музеи, памятники, храня реликвии, разыскивая и возвращая имена неизвестных героев. Но наряду с мемориалами у многих есть и сугубо личное, свое отношение к памяти.Как передать чувство, когда после долгих лет приезжаешь вновь в ставший родным город, город тревожного детства, где прошли первые тяжелые месяцы войны, где начиналась твоя уже серьезная жизнь?Прогуливаясь по Санкт-Петербургу (Ленинграду), любуясь его красотами, видя прекрасные дома и проспекты, мосты и скверы, счастливые лица горожан, в памяти снова и снова вспоминаешь другие картины, отпечатанные как на контрастном негативе: мрачные силуэты разрушенных домов, зенитки в скверах, окна, заклеенные бумагой и забитые фанерой. И сосредоточенные, тревожные лица прохожих.Память детства? Она хранит прежние счастливые дни. В начале июня 1941 года после письма от дедушки мы с мамой поехали из Горького в Ленинград. Сколько радостных встреч, ярких игрушек, детских впечатлений о большом, красивом городе, новых товарищах-сверстниках! Дед повез нас на дачу в Урицк (под Ленинградом), там угощал вареньем, пирогами. Он очень был рад, что внук «весь в деда» и что перешел в третий класс. Подарил мне ранец, в котором были карандаши, тетради и ставшая теперь редкостью чернильница-непроливайка. Приехали на встречу мои дяди-летчики. Дядю Колю, у которого были две шпалы, я попросил взять с собой полетать. «Нельзя сейчас, время тревожное, ? говорил он, ? подрастешь ? полетаем вместе. Научу». И подарил мне заводную машину и макет самолета. Все мальчишки играли тогда в войну, но я больше любил в школу. Не знали мы, что вместо игр предстоят скоро тяжелые месяцы блокады, трудные дороги в теплушках, грузовиках, переполненных людьми, на палубах катеров и барж ? в тыл, в эвакуацию.Запомнился день 22 июня 1941 года. Было солнечно и тепло. Дедушка, который работал вагоновожатым на 6‑м маршруте, отвез нас с мамой к кинотеатру «Великан». Помню, сначала шли по красивому скверу, было много родителей с детьми, все торопились в зоопарк. Кушал мороженое, потом «французскую» булку с колбасой. Мама что-то говорила о покупке подарков сестренке и брату, которые остались в Горьком. Кругом слышалась музыка.Вдруг по радио объявили, что будет говорить Молотов. Все как-то замерло вокруг, остановилось. И началась речь В. М. Молотова, усиленная динамиками. С мамой побежали к остановке трамвая. Навстречу нам дедушка, бледный, мама заплакала. Поехали на Московский вокзал, где уже были тысячи людей. Не помню, сколько дней мы были там, но так и не уехали, а вернулись на квартиру на ул. Куйбышева. Часто объявляли тревоги, нас отводили в бомбоубежище. Мама вскоре пошла работать в госпиталь, где ей обещали, что вместе с ранеными отправят в тыл и мы сможем тогда попасть в Горький.Начались налеты, больше на дачу мы не ездили: из города никого не выпускали. Сообщение по железной дороге с Москвой было прервано. Помню, везде на домах, заборах, на проходных заводов запестрели плакаты «Чем ты помог фронту?», «Родина-мать зовет!», «Не болтай». Мне казалось, я знаю, что такое война, ведь я уже читал книжки и видел кинохронику о схватках с белофиннами и о боях на Халхин-Голе. Нам, школьникам, нравилось смотреть, как на киноэкране мчатся танки, взмывают в воздух самолеты, мощно идет в атаку пехота. И теперь всей душой мне хотелось быть там, с фронтовиками. Но первые солдаты, увиденные мною воочию, не были похожи на героев фильмов: то были раненые, которых привозили в Ленинград.Гитлеровцы подходили ко второй столице страны. Скоро я узнал, что они захватили Урицк, где у дедушки была дача. Начались артобстрелы. Мы уже не ходили в бомбоубежище. Разрывы бомб и снарядов гремели рядом, я плакал. Уйти на войну уже не хотелось. Мама показывала на черный круг радио, уговаривая: «Т‑сс, сейчас скажут про дядю». Но утренние сообщения Совинформбюро ничего не проясняли. Оставалось догадываться: где-то гитлеровцы прорвали фронт и нет заслона на их пути. Так уж случилось возле нас, под Ленинградом, и так было под Москвой. Но мы знали: если враг все же где-то шел дальше, то лишь потому, что мертвые уже не могут стрелять и оторванной рукой нельзя метнуть гранату.Днем ? артобстрелы, ночью ? бомбежки. И так каждый день. В городе начали ограждать или вывозить памятники, красить дома в защитный цвет. Покрасили сверкающий купол Исаакия, который был виден из окна дедушкиной квартиры. Ленинград готовился к защите. В небе зависли аэростаты, в Петропавловской крепости, в скверах ? зенитные орудия и пулеметы. Всюду строили баррикады, заграждения, ставили надолбы и ежи. Введены были карточки. Мама приходила поздно и все плакала: «Вот так съездили в гости». В конце августа стал ощущаться голод. Снизили норму хлеба, исчезли картошка и другие продукты. Хлеб невозможно было разрезать ножом, его прежде смачивали водой. А потом и такого не стало, выдавался очень плотный черно-серый мякиш. Если случайно доставали картошку, то хлеб не ели, оставляли.В начале сентября 1941 года ? большой налет на Ленинград. Это был какой-то кошмар. Кругом вой и взрывы, на небо страшно смотреть. Меня из комнаты не пускали, но я уходил на кухню и через занавешенные шторы смотрел на происходящее. На артобстрелы и бомбежки уже не обращали внимания, день и ночь перепутались. Мама не приходила неделями. Дедушка и бабушка отдавали последнее съестное мне. Всех страшней был голод, а не бомбежка. Исчезли любимые бабушкины цветы с подоконника, из чулана ? веники, ремни, сумки, отрезаны голенища сапог. Потом я узнал: их варили и ели. Все чаще хотелось спать.?В конце октября 1941 года к дому подъехала санитарная машина, прибежала мама, взяла меня на руки и посадила в фургон. Нас куда-то повезли. Потом я увидел маяк. Это был Осиновец на Ладоге. Жили там несколько дней в землянке, я помогал ухаживать за ранеными, делал перевязки. Потом погрузили на баржу. В пути караван обстрелял немецкий самолет. Видно было в кабине летчика в очках. Кругом поднимались фонтаны воды от взрывов бомб. Но раненых охраняли катера, с которых стреляли по самолету. Однако он ловко лавировал в воздухе и продолжал бомбить. Я видел, как в баржу попала бомба. Погибло много детей. В Кобоне нас посадили в теплушки. А дальше ? опять на баржах и буксирах по Волге. И вновь обстреливали нас немецкие самолеты. Только в середине ноября приехали в Горький. И там грохот, огонь. Самолеты с крестами бомбили автозавод и Сормово, было и прямое попадание в госпиталь. Из окон нашего дома на откосе в Горьком видно все как на ладони. Я уже не боялся. И все время стоял у окна. Это мне дорого стоило. Воздушная тревога. Немецкий летчик метил в мост через Оку, но не попал, и бомба взорвалась недалеко от нашего дома. Волной меня отбросило вместе с лопнувшими стеклами к стене. Долго ничего не слышал. Но постепенно отошло. Сестренка и брат были под кроватью, их не задело.?Чем больше времени отделяет нас от огненного лихолетья, тем острее чувствуешь, сколько беды и горя принесла война людям: если не убила, так ранила родных, близких, знакомых. Приехал без руки сосед, стали поступать похоронки. В воздушных боях под Ленинградом геройски погибли мамины братья ? дядя Коля и дядя Яша. А потом? Только в 1944‑м узнали, что от голода в страшную зиму 1942 года умерли в Ленинграде мои дедушка и бабушка. Мама надолго заболела?Как-то я попытался уехать с ребятами на войну, в Сталинград, где проходили осенью и зимой 1941 ? 1942 гг. жестокие бои. О них каждый день сообщало Совинформбюро. Прозвучала передача о мальчишке, нашем сверстнике, ? сыне полка, который был связным и получил медаль «За отвагу». Это я крепко запомнил.?Мы спустились днем к вокзалу ? там формировался эшелон для фронта, забрались под брезент, покрывавший какой-то ящик. Но нас «выдал» соседский парень, который не играл больше с нами и которого я один раз «взял в плен». Сняли нас с эшелона, уходившего, как оказалось, на Урал. И больно выпороли? В Горьком тоже было трудно с продуктами, хлеб выдавали с перебоями, стояли в очереди по 6 ? 10 часов и на морозе. Дежурили у булочных ночами.В конце 1941 года услышали по радио слова из песни В. И. Лебедева-Кумача «Священная война»:Пусть ярость благороднаяВскипает как волна.Идет война народная,Священная война!И мы, мальчишки, стали дежурить у репродукторов, чтобы первыми записать те слова. Однако песню быстрее нас выучили красноармейцы в кремле и вышли с ней на площадь Минина и Пожарского. А кругом стояли толпы горожан. Они были суровы, молчаливы, некоторые со слезами на глазах. Уже в конце 1942 года стали поступать другие сообщения ? о наших победах. И голос Левитана стал какой-то бодрый, и говорил он с подъемом. Мы сразу это почувствовали.«От Советского информбюро?» ? эти слова вошли в память военного поколения как лицо и руки матери, как далекий голос отца, как дом, в котором родился. Сколько бы лет ни минуло ? его не забыть! С непередаваемыми левитанскими интонациями через «черные тарелки» радио приходили к нам боль и радость, горести и надежды.В январе сорок пятого уже раскатисто и ликующе слышалось долгожданное слово «Победа!» «17 января освобождены Варшава, 19-го ? Краков? Слушайте! Слушайте!» И мы скоро привыкли к победным салютам, как и к коротким сводкам Советского информбюро. Привыкали? Но каждый раз, услышав торжественный голос, все равно на минуту отрывались от уроков, прерывали товарища: «Подожди ? Левитан». Дыхание перехватывало от последних скорбных слов, которыми заканчивались сводки: «Вечная память героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!»А каким счастливым был День Победы! «Сегодня, 9 мая 1945 года, в 22 часа произвести салют 30 артиллерийскими залпами из 1000 орудий». В тот вечер центральная площадь им. 1 Мая (ныне площадь Максима Горького) была светла, как днем. Потрясающее зрелище. Люди обнимались, плакали, пели, плясали. Слились горе и радость, но радости было больше ? так уж устроен человек.После войны никто не вспоминал и не говорил о ней, не хотели даже думать. И только через некоторое время фронтовики надели ордена? Памятные, незабываемые? «В этой бездне минувшего, ? говорил писатель Владимир Чивилихин, ? так легко и просто потеряться, растворить себя в том, что было и больше никогда не будет, а поэтому будто бы так легко и просто обойтись без всего этого, прожить оставшееся время сегодняшним днем, найдя радость в честном заработке на кусок хлеба для своих детей. Однако память ? это ничем не заменимый хлеб насущный, сегодняшний, без коего дети вырастут слабыми незнайками, не способными достойно, мужественно встретить будущее».Хожу и думаю: как донести до ребят, которым сегодня столько же лет, сколько было тогда нам, свою память о войне? Память, которую хранят в себе те, кто перенес эвакуацию, блокаду, горечь поражений и радость Победы. Как передать ее от родителей детям, от них внукам и дальше? Не уйдет ли она вместе с героями, пока живущими рядом?Нет! Не должна уйти. Каждый из нас пусть побывает на той войне. В каждом из нас пусть она побывает!
