Мы не носим военных наград
К 65-летию Победы Здравствуйте, дорогая редакция! Сейчас много пишут и говорят про участников Великой Отечественной. И это правильно. С каждым днем все меньше остается тех, кто может рассказать правду про войну. Так начинает свое письмо ветеран труда Римма Ивановна Гусева. — Но есть еще и дети войны — те, что родились незадолго до Великой Отечественной и даже в суровые 40‑е фронтовые, и они тоже о многом могут поведать, ведь и нынешних семидесятилетних война успела коснуться своим черным крылом. Я в их числе. Живу там, где прожила всю войну. Жаль, не могу прислать фото нашей счастливой семьи, сделанное в далеком 1940‑м (красивые родители, благородная бабушка и я, толстушка-колопушка) — слишком основательно приклеила его в альбом, на память потомкам. Вот только поймут ли? Когда началась война, мне было два года, жили мы на улице Ардатовской (Мирошникова). Папу с июля 41-го я почти не видела, он день и ночь пропадал в кузнице авиационного завода. Мама, как она рассказывала мне потом, ездила вместе с другими женщинами по деревням — обменивала нажитое добро на продукты. Что привозила? Мешок картошки, муки, овощей. Одна на такие поездки, конечно, не отваживалась: шпаны и в войну хватало. А меня просто-напросто запирали в комнате. Еду я сразу съедала и ждала маму. Жили мы в доме 1а, а прямо перед нами было бомбоубежище. Помню, что на пороге всегда стоял большой дермантиновый чемодан с вещами, и когда из черной тарелки раздавалось «Воздушная тревога!», мама хватала меня, чемодан и бежала в бомбоубежище. Там были простые полати, и я никак не могла понять, зачем мы туда бежали. А знаете, какое лакомство считалось у нас самым вкусным? Дуранда. Не знаю, как ее делали, из чего, для чего, но когда мама приносила нам с сестрой (Алечка родилась в 1942‑м) это нечто ребристое, сухое, серое (кусками), мы были совершенно счастливы. Сосать дуранду можно было целый день. Еще помню брюховицу противную — в слизи, в грязи. Мама ее отмывала, отпаривала, с чем ели — не помню. Детская память избирательна. Почему-то не забылось, как вечерами в сторону Сормово несли аэростаты — большущие, надутые (их вели на веревках девушки). А когда карточки отменили, помню, папа принес нам кулек мятных пряников и кусок колбасы. Это было что-то! Из нашей родни с войны вернулись все, кроме старшего папиного брата Миши. Он был моряком на Балтийском флоте, пропал без вести. Слава Богу, до сих пор жив мамин брат Николай (Николай Александрович Лапин), тоже фронтовик. Ему уже 87. Когда по телевизору показывают передачи про ветеранов Великой Отечественной, я всегда плачу. Как бы мы жили, если б не было этой проклятой войны! Папа у меня был золотой, маму любил, в нас, детях, души не чаял. Но из-за тяжелой работы в кузнечном цеху, где печи топили мазутом, «сгорел» раньше времени: рак легких. Меня он тоже привел в кузницу, где я проработала до 55 лет. Начинала рабочей, закончила инженером-технологом. Ума не приложу, что надо сегодняшней молодежи, чего ей не хватает?!. Мы, дети войны, — особое поколение, как писала Юлия Друнина: Мы не носим шинелей пудовых,Мы не носим военных наград. Наши награды, действительно, исключительно трудовые. Но ведь и другие строчки этого друнинского стихотворения тоже про нынешних 70-летних: И повсюду клубится за нами,Поколеньям другим не видна,Как мираж, как проклятье ‑Мировая вторая война. Так что, пожалуйста, хоть иногда про детей войны вспоминайте. Все материалы к 65-летию Победы
