О них молчит статистика
Когда говорят о потерях, понесенных нашей страной в годы Великой Отечественной, то имеют в виду в первую очередь тех, кто пострадал от войны физически: убит, ранен, умер от голода. Но есть еще один вид потерь, которые никто никогда не считал. Ведь психика тех, кто перенес голод и прочие материальные лишения, потерял близких, в той или иной мере все равно пострадала. Эти люди и сейчас живут рядом с нами. Согласитесь, встречая иногда кого-то из своих ровесников, вы искренне недоумеваете. Вам странно, что человек, имеющий достаточно средств, чтобы купить, скажем, качественный хлеб, хорошее сливочное масло, колбасу, которая еще пахнет мясом, приличный чай, кофе, старается приобрести что-нибудь подешевле. Одежду и обувь тоже выбирает поплоше. С маниакальным упорством держится за давно устаревшие телевизор, стиральную машину, холодильник. И не из жадности. Просто жестокая нужда, постоянное недоедание в суровые военные годы, когда невысокой зарплаты матери с трудом хватало на то, чтобы выкупить изредка выдаваемые по карточкам продукты, проложили очень глубокую борозду в его сознании. Так и живет под девизом: «Береги последнюю крошку и последнюю копейку!» У тех, кто жил под немцем, в оккупации, а после приходил в себя в нелегкие послевоенные – та же борозда. И кто повинен в том, что у некоторых детей войны (теперь уж стариков) эта борозда так и нее заросла… Помню, однажды я прочел рассказ, в котором автор описывал встречу со своим старым другом в Ленинграде в середине пятидесятых. Он писал, про богато накрытый стол, по которомубыло видно, что с питанием в этой семье полный порядок: и есть что, и есть на что. Да и обстановка по тем временам считалась вполне приличной. И вдруг краем увидел, как хозяйка, воровато оглянувшись, тихонько взяла с хлебницы кусок хлеба и, стараясь быть как можно более незаметной, завернула его в салфетку. Этот сверточек она потихоньку положила в кармашек блузки, а потом, как и все, стала внимательно слушать мужа (гостеприимный хозяин был в ударе). Когда она зачем-то вышла из комнаты, муж спросил автора рассказа: — Ты заметил? — Да. — Она пережила блокаду и до сих пор не придет в себя. Напомню: этот рассказ я прочел пятьдесят пять лет назад, через десять лет после войны, но он глубоко врезался в мою память. И всякий раз, разговаривая с теми, кто не понаслышке знал про тот страшный голод, я почему-то вспоминал эту женщину – жертву блокады. Помню, как один летчик из нашего коллектива, который в войну защищал Ленинград и бывал там, всегда возмущался, когда видел, что кто-то оставлял на тарелке недоеденный кусочек хлеба, и тут же выговаривал: — В Ленинграде такой кусочек спас бы кому-то жизнь. А потом я прочел пронзительные стихи блокадника Юрия Воронова, и они тоже врезались в мою память навсегда. Я к ним подойду. Одеялом укрою.О чем-то скажу, но они не услышат.Спрошу – не ответят…А в комнате – трое.Нас в комнате трое, но двое не дышат.Я знаю: не встанут.Я все понимаю…Зачем же я хлеб на три части ломаю? Голодали в войну не только в Ленинграде. Конечно, не так, но все равно сильно. И одевались в ношеное-переношенное. Сейчас многие молодые почти не едят хлеба – боятся разжиреть (лицемерное слово «целлюлит» не люблю!). У них и кроме хлеба есть чем утолить голод. А тогда, в войну, один кусочек хлебушка составлял суточный рацион. Помню, как многие из моего поколения (дети войны) после отмены карточной системы в декабре 1947-го насели на белый хлеб – наскучались по нему, всю войну питаясь не очень качественной «черняшкой». И детишек своих по инерции вырастили на белом. Это трудно объяснить, но когда я вижу, как близкая мне по возрасту женщина кормит голубей крошками белой булки, то всегда огорчаюсь. Неужели она забыла, чем для нас был этот кусочек хлеба?.. Как-то в одной из телепередач о животных рассказали об одном интересном наблюдении. Каких-то (не помню – каких) птиц поместили в вольер с довольно низкой крышей. Через несколько месяцев крышу сделали выше, но птицы как будто и не видели перемен – поднимались только на прежнюю высоту. В их подсознании укрепилось понимание того, что каждая попытка подняться выше сопровождается ударом о крышу, то есть болью. Так и у человека с его ранимой психикой. Пережитые когда-то голод и нужда глубоко отложились в подсознании, стали своеобразным табу, отделяющим возможное от невозможного. Потому на всю жизнь и осталось: еды может быть только минимальное количество, причем самой дешевой, отбросов – никаких, одежда и обувь тоже должны изнашиваться до последнего, а любым предметом должно пользоваться до тех пор, пока он не утратил своих потребительских свойств. Вопрос о качестве этих свойств у таких людей, как вы понимаете, не стоит. В последние годы, если случаются какие-нибудь природные и прочие катаклизмы (землетрясение, наводнение, крушение поезда, теракт и т. п.), с людьми, пережившими эту трагедию, работают психологи. Специально подготовленные. А в 40‑е с теми, кто перенес психологическую травму, никто не работал. Каждый из них остался наедине со своей бедой. А многие до сих пор носят ее в себе. Так что давайте будем помнить и об этих жертвах войны. Они выжили, только психика их не такая, как наша. И многие из нынешних бытовых удобств и кулинарных излишеств воспринимаются ими не совсем так, как другими их сверстниками. Поверьте: им, живущим как бы в двух измерениях, намного тяжелее, чем остальным.
