Ограниченный суверенитет

Эпоха Вестфальского права, эпоха национального суверенитета, подтачиваемая и подгнивавшая весь ХХ век, доживает сейчас свои последние дни. И нынешняя ливийская кампания, надо полагать, вбивает последний гвоздь в крышку гроба Вестфальской системы. Как полагается на поминках, много скорбных лиц, много искренне или лицемерно проливающих слезы по покойнику. Любопытно, однако, что сам факт смерти уже почти никто не оспаривает — как искренние приверженцы национального суверенитета, так и горячие сторонники международного вмешательства в чужие дела, абы есть в этом хоть какая-то необходимость. И те, и другие поняли, наконец, что от национального суверенитета, от безусловного права нации на ограничение от стороннего вмешательства ничего не осталось. И споры ведутся лишь о том, плохо это или хорошо, считать ли любое, в том числе и военное, вмешательство в дела другой страны преступлением или полагать его (вмешательство) необходимостью, вызванной принципиальными соображениями того или иного порядка. Представляется так, что споры эти являются если и не чистым лицемерием, то уж точно явной бессмыслицей, поскольку спорящие стороны разделяют вовсе не принципы, а всего лишь позиции. Как говаривал незабвенный капитан Джек-Воробей, «важно лишь то, что человек может и чего он не может». То же самое, разве что лишь в более циничной форме, касается наций и государств. Страна, которая в силу своей мощи, влиятельности и общих политических устремлений может вмешиваться, в том числе и военным путем, в дела других стран и народов, с неизбежностью будет вмешиваться, в том числе и военным путем. И тому будет придумано сотни разных доводов и объяснений — от национальных интересов до общечеловеческих принципов. Страна, которая не может вмешиватьсяв чужие дела, естественно, всегда будет против подобного вмешательства. Но не потому, что в принципе против, а потому что национальные интересы заставляют быть против: если мы не можем вмешаться в чужие дела, то, естественно, и чужим не положено вмешиваться в наши дела. Этот простейший подход всегда доминировал в международных отношениях — даже в период расцвета Вестфальской системы, тем паче в период ее упадка и кончины. Можно приводить сотни разных причин и объяснений, но факт остается фактом: сильные государства, особенно, государства с мессианским настроем, всегда будут вмешиваться в чужие дела, исходя из своих принципов или интересов. Государства, малые изначально, или уже потерявшие свою энергию, мощь и напористость, всегда будут против подобных мессианских устремлений, поскольку просто не хотят, чтобы подобные вмешательства коснулись их самих. Тут, собственно, даже доказывать ничего не надо; возьмем простейший пример из отечественной истории. В ХIХ веке Россия активно, пожалуй, даже сверхактивно вмешивалась в дела европейских, в частности, Балканских стран. Точнее, тогда еще не стран, а народов, поскольку почти весь Балканский полуостров являлся суверенной частью Османской империи. И вот Российская империя вмешивалась во внутренние дела Османской империи, без малейшего уважения к ее национальному суверенитету. Как сейчас страны НАТО оправдывают свое вмешательство необходимостью прекратить геноцид ливийского народа правительством Каддафи, так тогда оправданием служила необходимость прекратить геноцид славянских народов правительством Порты. Как сейчас западные державы надеются достичь и сугубо прагматических целей, в виде ливийской нефти, так тогда петербургское правительство тоже надеялось на практическую пользу в виде контроля над проливами. Но, в сущности, и то, и другое, и третье, было неважно, а важно то, что Россия была сильна, что у нее были принципы и интересы и она могла позволить себе их отстаивать и защищать, не считаясь ни с чьим суверенитетом. О том, как к национальному суверенитету относилось коммунистическое правительство Советского Союза, говорить не приходится. Оно к нему никак не относилось, оно его вовсе не признавало. «Мировая революция» готовилась в буквальном смысле во всем мире, большевики считали себя вправе влезать в дела любых стран, не считаясь ни с какими национальными и государственными границами. По крайней мере, до тех пор, пока режим был достаточно силен, активен и агрессивен. Как только наступательная и пропагандистская мощь режима выдохлась, начались разговоры про суверенитет и невмешательство, которые все же не помешали оказать «братскую помощь народу Афганистана». Да и нынешние наши мантры про «суверенную демократию» и «невмешательства во внутренние дела» не слишком усложнили дело армии, «понуждающей Грузию к миру» в 2008 году. То же самое военное вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Как американцы с европейцами отстаивают свои интересы в Ливии, так мы отстаивали их в Грузии — и точно так же с применением военной силы. Разница, может, лишь только в масштабах, но вовсе не в принципе. Так что как бы пора завязывать с лицемерными вздохами о судьбе несчастного Каддафи и ливийского народа. На дипломатическом уровне, вполне пожалуйста, можно вести эту игру. Но на идеологическом пора внести ясность. Или мы в принципе против любого вмешательства, но тогда и самим необходимо придерживаться этого принципа. Или мы против лишь конкретного вмешательства конкретных стран; и тогда дело принимает совсем другой оборот. Можно вмешиваться в суверенные дела других стран. Но лишь в том случае, если твой собственный суверенитет незыблемо гарантирован силой оружия. Кажется, именно это имел в виду Путин в пресловутом разговоре с оружейниками Воткинского завода.