Плохой хороший радикализм
Мир дичает. Или, говоря по-научному, радикализуется. Стремительно, буквально на глазах. Только что ливийские повстанцы в Киренаике отплясывали от радости, узнав о гибели сына полковника Каддафи и его малолетних внуков, как уже в центре цивилизованного мира, права и толерантности не менее зажигательно отплясывают по поводу убийства Бен Ладена. Толпы народа ликуют и празднуют смерть человека, словно великую победу в тяжелой изнурительной войне. И эта дикая, почти первобытная радость по поводу гибели людей охватывает уже не только нищих азиатских радикалов ее не считают нужным скрывать и цивилизованные потомки «белого человека» Киплинга. Это уже не считается неприличным. Как, собственно, и многое другое. Конец толерантности Еще совсем недавно, еще каких-нибудь лет десять назад, по крайней мере на Западе, считалось крайне неприличным в споре затрагивать религиозные, национальные, расовые и прочие особенности своего противника. Толерантность была священной коровой западной послевоенной цивилизации. Толерантность остается священной коровой официальной политики и власти. В реальной жизни от этой толерантности уже мало что осталось. Радикализм — вот что набирает силу и вновь выходит на авансцену истории. Скандально известный пастор Терри Джонс публично сжигает Коран.В ответ на это кощунство взбешенные исламские радикалы устраивают резню в Афганистане, стоившую жизни трем десяткам людей. Пастор не раскаивается в своем поступке, напротив, он страшно доволен. Его мнение и доводы подтверждены: ислам — это религия убийц. Казалось бы, две вещи несовместны — символический акт и реальные смерти. Надо же, однако, понимать, что мусульмане могут видеть дело и с другой стороны. Их не только оскорбляют в религиозных чувствах (карикатуры на пророка Мухаммеда тоже еще не всеми забылись), но и вполне конкретно уничтожают. В Ираке. В Афганистане. В Пакистане. Только за последние четыре года и только в официально не воюющем Пакистане жертвами бомбардировок стали 4240 человек. Всего под эгидой войны с террором в этой стране были убиты 30 452 человека. Сколько из этого числа было реальных террористов можно только догадываться. Ясно лишь, что родственники, друзья и просто знакомые убитых отнюдь не воспылали любовью к «родине свободы и демократии». И как многие европейцы, американцы, русские делают экстраполяцию известных им, вполне конкретных террористов на всю исламскую цивилизацию, так и многие палестинцы, афганцы, пакистанцы склонны переносить методы американской внешней политики на всю христианскую цивилизацию. Отчего растет озлобление, увеличивается поляризация и усиливается радикализм. Вещи все чаще начинают называться своими именами, без оглядки на пресловутую толерантность. Доходит до смешного. Недавно видный член калифорнийского отделения республиканской партии Мэрилин Дэвенпорт разослала своим коллегам по партии коллаж, на котором Барак Обама был изображен в виде детеныша шимпанзе. Конечно, вышел скандал. Калифорнийские республиканцы поспешили отмежеваться от слишком откровенной коллеги, пожурив госпожу Дэвенпорт не только за «признаки расизма», содержащиеся в ее послании, но и за проявление «дурного вкуса». Иными словами, возмутился один журналист, комментируя этот скандал, вырази Мэрилин Дэвенпорт свои расистские взгляды более изящно, то и говорить было бы не о чем. Ну, как сказать… То, что расизм в США, хоть и изрядно битый, и потрепанный Голливудом, все же никуда не исчез и продолжает существовать отнюдь не только в латентной форме, — об этом поговаривают давно и упорно. Новостью стала неожиданная радикализация части общественного сознания, не приемлющей саму возможность расового равноправия. Это да, это уже вполне отдает расизмом самого дурного и опасного пошиба. Поколения, не знавшие войны Это несколько неожиданно, это требует своего объяснения. Причем объяснения требуют не только европейский, но и азиатский радикализм. Почему-то принято искать объяснение нынешнего исламского радикализма и терроризма в самом исламе. Мол, все дело в воинственном духе религии. Меж тем ислам существует на земле уже без малого полторы тысячи лет, и отнюдь не всегда и не везде мусульмане являли примеры того радикального фанатизма, с которым нынешние шахиды взрывают себя и других. Были периоды, многочисленные и продолжительные, вполне мирного и безобидного существования исламских народов и государств; были периоды их позорной капитуляции перед натиском той же европейской, христианской, цивилизации. В восемнадцатом, девятнадцатом и даже двадцатом веках ни о каком исламском радикализме ни слышать, ни говорить не приходилось; так что если искать истоки нынешнего всплеска террористической активности, то явно не в религиозных догматах и призывах. Не годится и «социальное» объяснение: мол, это все от нищеты да от дикости. На исламском востоке всегда было много бедных и нищих, но далеко не всегда они вешали на себя пояс шахида и шли взрывать европейские электрички и американские офисы. С другой стороны, среди нынешних террористов немало людей, весьма состоятельных и обеспеченных, так что в социальных проблемах искать истоки нынешнего всплеска радикализма тоже бесполезно. Ведь радикализуется не только нищий Ближний Восток (который не весь, кстати говоря, нищий: государства Аравийского полуострова купаются в деньгах), но и вполне обеспеченные и благополучные Европа с Америкой. Годами, десятилетиями внедрявшиеся в сознание масс понятия о толерантности, терпимости, уважении к иному взгляду, мнению, верованию или цвету кожи с треском рассыпаются и отступают под напором этих самых иных взглядов и верований. «Корова, побывавшая в конюшне, не становится лошадью» — так охарактеризовала свои взгляды на межнациональную политику нынешний лидер французских ультраправых Марин Ле Пен. Тем самым был снят психологический и этический запрет на обсуждение темы межэтнического равенства и неравенства. Столкнувшись с наплывом мигрантов, столкнувшись в реальности, и не где-то в далеких колониях, а у себя дома, с иным менталитетом, поведением, образом жизни, типичный европеец не сумел переварить эту встречу. Многих она просто шокировала. И в результате последовала ответная реакция в виде злости и раздражения не только на мигрантов, но и на политиков, открывших им дверь в Европу. И в результате последовал стремительный рост популярности радикальных ультраправых партий и движений, лидеры которых уже не стесняются называть вещи своими именами и призывать к тому, о чем совсем недавно еще и помыслить было нельзя. Далекие, зарубежные войны с террористами пока еще не пользуются широкой популярностью у населения Америки и Европы. Зато набирает популярность идея по обузданию миграционного давления, обузданию людей с иными языком, цветом кожи, поведением, традицией, религией. И речь идет уже не только об идеях, но и об их практическом воплощении. Где-то в Европе запрещают строительство минаретов, где-то — ношение хиджабов, где-то просто закрывают границу перед азиатскими и африканскими мигрантами. Это пока все только семечки, это пока детская песочница. Но ведь и нацисты не сразу начинали с концлагерей. Дело в том, что подросли поколения, не знавшие войну. Ни в каком ее виде, за исключением, может, кинематографического и компьютерного. А с экранов кинотеатров и компьютеров война выглядит не страшно, а интересно, увлекательно и даже весело. Так почему бы и не повоевать?! О том, что настоящая война будет совсем иной, нынешние молодые радикалы не догадываются. О том, что их радикализм и фанатизм ведут именно к войне, они, кажется, тоже не догадываются, мечтая просто заявить о себе и, если надо, помахать кулаками. Без обиняков Радикализм обладает одним несомненным достоинством. Он позволяет выражать свои мысли прямо, откровенно, без обиняков. Радикализм обладает одним несомненным недостатком. Люди перестают слушать друг друга. Ну и, как следствие, понимать. Поколения, пережившие нацизм, коммунизм, Вторую мировую войну, страх перед Третьей мировой и ядерной катастрофой, очень хорошо понимали, что все эти ужасы явились следствием радикальных убеждений, отстаиваемых всеми сторонами фанатично, до упора, до последнего издыхания. Поэтому и был введен этот своеобразный послевоенный мораторий не только на радикальные, но и вообще на любые убеждения. Чтобы не провоцировать столкновений, нужно было лишить их идеологической основы, нужно было добиться того, чтобы сталкиваться было не из-за чего. Ну или хотя бы того, чтобы все держали свои убеждения при себе, не навязывая их никому другому. Беда в том, что толерантный безыдейный взгляд на мир тоже ведь приходилось навязывать, что и породило ответную реакцию мира, уставшего от лицемерия и собственной аморфности. Когда пацифистские взгляды навязывают не только проповедями, но и бомбами, это вызывает, мягко говоря, неоднозначную реакцию. Когда внушают, что есть только одна правильная идея, а все остальные неправильные, и что правильную идею можно отстаивать всеми средствами и способами, а неправильную идею отстаивать аморально и преступно, это вызывает вполне закономерный протест. Так идея безыдейного мира оборачивается в свою противоположность и вместо терпимости к чужим убеждениям рождается нетерпимость. Здесь уже ничего сделать нельзя ситуация будет развиваться по нарастающей. За право называть вещи своими именами — люди будут не только голосовать, но и убивать. За право назвать врага врагом, а друга другом, за право открыто именовать то, что нравится, хорошим, а что не нравится, плохим люди снова будут биться друг с другом. До тех пор, пока не устанут. До тех пор, пока не перережут всех главных зачинщиков и буянов, пока оставшиеся в живых не заключат новое перемирие и пока не наложат новый мораторий на прямые высказывания и открытые убеждения.
