Поле, белое поле!
Сталинградское сражение называют величайшим. Иногда не сражением, а битвой. И не битвой даже, а побоищем. Так было сказано однажды в победном приказе Верховного Главнокомандующего. В этом сражении на определенных его этапах участвовало одновременно с обеих сторон свыше двух миллионов человек. А в боях за «Дом Павлова» верхмахт понес значительно большие потери, чем при взятии Парижа! Что же касается исторических последствий Сталинградской эпопеи (июль 1942 — январь 1943 гг.), то и они не имели себе равных. Лишь после того, как из подвала универмага вышел пленный фельдмаршал Паулюс и двумя днями позже, 67 лет назад, поднял руки последний гитлеровец из его 330-тысячной армии, люди почувствовали: мир спасен! Двести дней и двести ночей!.. О них вспоминали живые, съезжавшиеся отовсюду к берегам матушки Волги по случаю начала десятилетия, потом двадцатилетия, тридцатилетия…, а теперь уже шестидесятисемилетнего юбилея легендарной битвы. Бойцы, которых осталось после 2 февраля 1943 года не так-то уж много, а теперь и того по пальцам пересчитать. Ведь у каждого защитника волжской твердыни, помимо общего дела, был еще свой личный Сталинградский фронт. При посещении школы в Волгограде ребятишки показали мне фанерный ящик, битком набитый ржавыми и от того еще более зловещими с острыми краями осколками бомб, снарядов и мин, были там и смятые патроны, сплюснутые гильзы, исковерканные стабилизаторы и прочие атрибуты давно уже отгремевшей на этой земле войны. Спрашиваю с удивлением: — Где вы их набрали, ребята? Спустя столько лет? Не в музее же? Ребята заулыбались: — Скажете тоже! Мы сами пополняем музей. — Тогда где? — Каждый раз, когда прогуливаемся по вспаханному полю весной, железки снова и снова появляются. И подобные этим, и те, что в металлолом сдаем. Я не удивился, поскольку доподлинно знаю, каким густым и многочисленным был в тех местах страшный посев войны. Десятилетия паломники со всего света находят подобные «сувениры» там и увозят на память к себе домой, а этих «железяк» все не убывает. Как же нужно было нашпиговать ту бедную землю ими! Не знал, расспрашивать ли ребят и девочек дальше, но я все-таки решился: — А где вы находите останки павших защитников? Я слышал, что до сих пор производите такие скорбные раскопки? — Как где? — отозвалась та же бойкая девчушка, видимо главный следопыт. — В степи за городом. В местах непаханых, но с густой травой. Трава там кое-где растет погуще. Дыханье у меня перехватило. Вот оно что, подумал, хоронили-то мы павших не с оркестрами, не с почестями. Наспех выбирали яму — либо воронку от бомбы, тяжелого снаряда, либо обвалившиеся окоп, блиндаж, там и предавали земле погибших. Беседуя со мной, ребята сделались строгими, сосредоточенными. А мне в голову мысль: «Нас, ветеранов, становится все меньше и меньше, а людей, помнящих о той войне, не убывает. Эти тысячи, десятки тысяч юных красных следопытов, совершая свои поиски, мужают, становятся граждански более зрелыми». Посетив места боев на реке Мышкова, где мой 13‑й гвардейский Маргеловский полк держал трое суток противотанковый рубеж, я шел к переезду через танковый ров у хутора Братского и увидел одиноко шагавшего мне навстречу сухого высокого человека с палочкой. Приблизившись ко мне, он сказал: — Увидел вас и вот решил подойти! Думал, может, помочь в чем. Воевал? Я кивнул. — Ну, я так и думал… Вы знаете, как местные жители называют это поле? — Откуда же мне знать? — Белым, потому как оно сплошь было усеяно костями человеческими. Мне и самому в 46‑м пришлось собирать те кости и складывать в братскую могилу. Видали, может, обелиск там?.. У обелиска я этого потом долго стоял. По теме:Возвращение с войныЗахоронен с воинскими почестямиСудьба землякаСписки Иссерзона
