Свобода? Равенство? Братство? Забудьте эти слова! Выпуск 4
Выпуск 1Выпуск 2Выпуск 3 «Нет заботы мучительней и беспрестанней для человека, как, оказавшись свободным, сыскать пред кем преклониться вновь». Так говорил Великий Инквизитор в фантастической легенде Ивана Карамазова у Достоевского. И был абсолютно прав по отношению к подавляющему большинству людей. Иван Карамазов, как и сам Достоевский, был незаурядный провокатор, но в данном случае он был прав. Истинная свобода — груз для человека неподъемный. Библейская легенда гласит, что, возжелав стать свободным, человек пал, и был изгнан из рая, и оказался в подчинении — только теперь уже не Бога, а прочих, темных и низших сил. Сюжет этой легенды повторялся в истории человечества не раз и не два, и все равно — никого ничему не научил. Часть 11. Свобода (Продолжение). Когда при мне произносят слово «свобода», мне каждый раз хочется возразить. Не потому, что я противник свободы, а потому, что те, кто о ней говорят, в подавляющем своем большинстве не понимают, о чем именно они говорят. Больше всего о свободе говорят те, кто не имеет о ней ни малейшего понятия. Они требуют свободы человека, свободы слова, свободы самовыражения, свободы выбора — и тут же, сами же, отказывают людям во всем этом. Доказать это нетрудно, примеры у всех налицо. Считается, что демократы и либералы — главные поборники свободы и у нас в России, и вообще в мире. Что ж, попробуйте провести небольшой эксперимент. Представьте себе сколь угодно демократичное и самое либеральное общество на сегодняшний день — ну, хоть голландское, что ли. А теперь попробуйте представить себе в этом обществе партию Гитлера в первый период ее существования, еще до прихода к власти. Ту самую, реальную партию НСДАП, где открыто пропагандировалась идея мощного мононационального государства, очищенного от евреев и прочих неарийских элементов, где насмехались над либералами и демократами, где преследовались гомосексуализм и межрасовые браки, где был в почете подневольный труд и высшей доблестью считалось служение фюреру и Германии. Ну и как, возможно ли существование подобной партии в нынешней сверхлиберальной Голландии? Правильный ответ: нет. Существование, по крайней мере, легальное, подобной партии невозможно ни в одном демократическом обществе. А почему? Ведь есть люди, которые думают так, как когда-то думали немецкие нацисты. Если им законодательно запрещено излагать свои мысли — в противном случае они подвергнутся уголовному преследованию — о какой свободе слова может идти речь?! Если этим людям законодательно запрещено объединяться в партии и добиваться своих целей путем политической деятельности — о какой свободе самовыражения может идти речь? Если взгляды, мысли, идеи этих людей, даже не на законодательном, а на бытовом уровне подвергаются осуждению и отвергаются как неприемлемые — о какой свободе человека и свободе выбора может идти речь? Людей сознательно лишают свободы выбора, запрещая им проповедовать то, во что они верят, и делать то, что они хотят. И это — не забудем главное условие — происходит в странах и обществах, именующих себя свободными и демократическими. Мы сознательно использовали пример с нацизмом, чтобы как можно четче показать ту грань свободы, за которую самые свободные не решаются переступить. Границы свободы есть везде и у всех, разница лишь в их расположении и применении. Во Франции можно свободно заниматься сексом за деньги, но нельзя свободно ходить по улице в одежде, имеющей отношение к религиозным представлениям. В Саудовской Аравии все ровно наоборот. В США можно открыто признаться в гомосексуализме, но нельзя безнаказанно признаться в антисемитизме. Не так давно журналисты, заявившие, что крупнейшие телеканалы США контролируют евреи, тут же были уволены со своих постов. Это свобода слова в свободной стране? Не смешите мои тапочки — сказали бы в Одессе. Обратимся к нашим, отечественным поборникам свободы. Странная штука получается. Самые ярые поборники этой свободы, как правило, являются и самыми ярыми поборниками каких-нибудь запретов. В свое время самые ярые демократы требовали запрета коммунистической партии. То есть отказывали определенной, и немаленькой, группе людей в свободе выбора, свободе мысли, свободе слова и самовыражения. Сейчас самые горячие поборники демократии требуют распустить или запретить провластные партии и объединения. В праведном упоении наши демократы не замечают, как начинают противоречить самим себе. Они считают нормальным и приличным тоном обзывать прокремлевские молодежные движения «нашистами» или «путинюгендом», но как только этим летом на Селигере им решили отплатить той же монетой и присобачили под фашистские фуражки головы разных либеральных оппозиционеров, как тут же поднялся истошный вопль о недозволенности и недопустимости подобных издевательских акций. Оно, конечно, может быть, и впрямь непозволительно и непохвально, но отчего же тогда сами оппозиционеры позволяют себе сравнивать своих противников с фашистами, а самих себя сравнивать полагают недопустимым?! И там, и тут свобода самовыражения, но вот себе демократы самовыражаться позволяют, а другим, тем, с кем не согласны, — нет. И не только в теории, но и на практике. Точнее, не только на практике, но и в теории. Ведь из всего вышесказанного следует, между прочим, следующий вывод. Границы дозволенного, границы свободы могут быть в демократии шире и мягче, чем в тирании, но они все равно есть. И кого-то они все равно сковывают. Кто-то может полагать это неверным, кто-то может полагать это плохим, но давайте представим себе общество без всяких рамок и ограничений. Что тогда? А тогда воцарится форменный ад, в самом прямом смысле этого слова. Итак, полная свобода: границ нет, закона нет, каждый волен творить все, что ему вздумается. Думаете, все побегут снимать котят с деревьев, читать больным слепым детям или украшать цветами танки и ракеты? Не разумнее ли предположить, что, лишившись сдерживающих рамок закона и государства, люди дадут возобладать в себе темным и низким чувствам, а не светлым и высоким? Убийцы будут убивать прямо на улицах, извращенцы смогут издеваться над детьми в прямом эфире, сильные и жестокие будут глумиться над слабыми и беззащитными — и возразить им с точки зрения теории чистой свободы будет нечего. Так они реализуют свое право на свободу самовыражения, так они осуществляют свое право выбора. Они выбрали право на насилие, и то, что от этого выбора страдает кто-то другой, — не их проблема. Потому что свобода — она ведь для всех. Или как? Или не для всех? Или это вообще не свобода? Тут возникает ключевая проблема любой философии. Последовательное и логичное развитие идеала свободы заводит нас в тупик. Если все люди равны и все свободны, стало быть, каждый волен реализовывать все, что ему захочется, и иметь на это полное право. Желания человека ограничены лишь его возможностями. На практике же мы видим, что это не так, и что любое, самое либеральное и демократичное общество ограничивает себя теми или иными рамками от того, что оно полагает невозможным и недопустимым. Стало быть, ограничивает свою свободу. Стало быть, свобода вообще, свобода в чистом виде, попросту невозможна и неосуществима. И речь всегда идет лишь о той или иной степени свободы — и никак иначе. Великие европейские революции боролись за свободу человека от феодальной зависимости. Освободив вассалов, крестьян и горожан от власти феодалов, революционеры поставили их под власть государственного аппарата, что, на иной взгляд, ничем не лучше. Иного потерявшего стыд и совесть, и здравый разум феодала можно было подстеречь и убить; от государственного аппарата так просто уже не избавишься. Тут уже нужна революция, которая, конечно, избавит от одной власти, но с неизбежностью поставит под власть другую. Американцы, избавившись от власти короля Георга, добровольно признали власть президента и прочих новоизобретенных структур. Они не перестали подчиняться вообще, они просто перестали одному и стали подчиняться другому — в полном соответствии со словами Великого Инквизитора Ивана Карамазова. Русские, свергнув власть императора и помещиков, попали под власть Ленина и комиссаров — в том же полном согласии с героем Достоевского. Избавившись от власти коммунистов, попали под власть капиталистов, точнее, капитала, еще точнее, капиталистического отношения к жизни. Выбрав путь зарабатывания денег, мы отказались от всех других путей, что и является сознательным подчинением одной идее в ущерб всем прочим. Может показаться, что эта неизбежная подчиненность — удел людей слабых, зависимых, с рабским сознанием и трусливой душой, а вот люди сильные, властные или светлые, независимые — они-то как раз подлинно свободны. Как любят противопоставлять «рабскую толпу» подчиняющуюся указаниям властителя народа или дум. Беда в том, однако, что сами эти властители столь же, а может, даже и более несвободны, чем подчиняющаяся им толпа. Это тоже доказывается просто, для этого тоже не нужно особого ума. Люди подчиняются властителю не потому, что боятся его, а потому, что он оправдывает или воплощает их ожидания. Как только он перестает оправдывать ожидания большинства, подчиняться ему перестают. Несмотря ни на какие кары и репрессии. Сталин мог править сколь угодно властно до тех пор, пока он воплощал у своих сторонников и поклонников идеал строительства коммунизма. При всем желании — буде даже оно у него возникло — он не мог начать строить капитализм без ущерба для собственной власти и жизни. Его бы просто никто не понял, и его бы просто никто не принял. Он был рабом своей власти и идеи в еще большей степени, чем подчиненные ему люди. Простые граждане могли положить на коммунизм кое что с прибором, хотя бы даже потом и пришлось идти в лагеря. Сталин был лишен даже этого выбора.Гитлер не мог отказаться от идеи всемирного господства арийской расы — иначе он просто стал бы никому не нужен. Президент США не может безнаказанно заявить, что демократия — это туфта; он в тот же миг перестанет быть президентом. Алкаш в пивнушке может говорить все, что угодно, и в этом смысле он куда более свободен, чем любой, самый могущественный президент. Продажный журналист может свободно менять свою позицию хоть каждый месяц — от этого он не перестанет быть продажным журналистом. Великий философ никак не может отказаться от своей главной идеи — иначе он перестанет быть великим философом. Свобода немыслима без ответственности, и чем больше последней, тем меньше первой. Подробнее об этом в следующий раз. Продолжение следует.
