Цветок душистых прерий…
Я прожила рядом с ним 32 года. Он заменил мне рано умершегоотца, поддерживал маму и меня. Он стал моей первой потерей: умер на моих руках.Его именем я назвала сына. Это мой любимый дед – Николай Яковлевич Драницын.Отчим моей мамы, по крови – ничего общего. Сейчас я чётко понимаю: не в кровидело.Девчонка, ты меня не бойсяМоя бабушка Зинаида осталась вдовой с ребёнком на руках в1948 году. Её муж прошёл две войны – финскую и Великую Отечественную. Былтяжело ранен. В 30 с небольшим лет мой родной дед стал инвалидом 1 группы. Онумер через три года после Победы.Драницыны жили на улице по соседству, забор в забор. Старшийсын Николай с 1939 года был в заключении. Водитель, он передал управлениегрузовой машиной своему рабочему, и тот совершил наезд со смертельным исходом.Молодые люди скрылись с места происшествия. Суд приговорил Драницына НиколаяЯковлевича к пяти годам лишения свободы без поражения в правах. Дед отбывалсрок в строящемся Норильске и домой вернулся только в 1947‑м. Невеста его недождалась. На предложение матери поискать другую Николай лишь отмахнулся: «Ненадо никого искать. Засылай сватов к Зинаиде». Бабушка, недавно схоронившаямужа, дала согласие. Моей маме тогда было восемь лет.Она называла деда папкой, но особой близости между ними небыло.А потом мама вышла замуж, родилась я. И хоть жили мы в домеотца, папина мама, когда моей пришла пора выходить на работу, водиться со мнойне стала. Тогда родители пришли к Драницыным.– Зинаида водиться не будет, – решительно заявил дед.Мама заплакала. В сенях их догнала бабушка: «Приносизавтра». Так я получила законную прописку в этом доме. А через несколько днейбабушка стала свидетелем такой сцены. Дед, делая пальцами «козу», разговаривалсо мной:– Девчонка, ты меня не бойся, я тебя не обижу.Дед прошёл через многое. Знал голод, холод, не раз смотрел вглаза смерти.Скажу честно, я его и не боялась. Лет с трёх помню своёлюбимое занятие – прятаться на дедовой кровати за дедову спину. Потом он звалбабушку, и она меня долго искала – с причитаниями – и наконец находила. Явизжала от удовольствия, на душе было уютно, спокойно и весело.Ешьте, братцы, кто сколько хочет…Именно с дедом мы пели песни. Необычные – из его лагерногопрошлого.Цветок душистых прерий,о, как вы почернели.У вас загар совсем не натуральный,Наверно, вы живёте в коммунальной…Я не знала тогда, что такое прерии, коммунальная, но пелагромко и, как мне казалось, проникновенно. Нас никто не останавливал. Дедувообще никто не перечил, и мы чувствовали себя хозяевами в доме и в жизни.Человеком дед был размеренным. Всегда вставал по часам,отрывал листок с датой прошедшего дня на численнике, уходил на работу. Вечеромчитал газеты, любил, чтобы все ужинали вместе, а по воскресеньям и обедали. Веде он был неприхотлив, главное, чтобы было первое, второе и компот. Из первогобабушка вынимала мясо и копила его для пирогов в воскресенье. Пироги с мясом иподливой были её фирменным блюдом. Вынет их бабушка из русской печи, покроетльняной салфеткой, дед тут как тут – контролирует. Через час бежит ко мне:«Пойдём пироги-то есть».Мы держали корову, поросят, кроликов до сотни, кур, коз. Заживотными дед ухаживал обстоятельно. Однажды бабушка попала в больницу, а домасвинья принесла 13 поросят. Дед кормил их щедро. Наведёт таз, поставит иговорит: «Ешьте, братцы, кто сколько хочет!» От переедания поросята покрылисьшишками, раздулись в боках, а фраза «Ешьте, братцы, кто сколько хочет!» сталанашей семейной, всем понятной фразой.С кошками и собаками у деда отношения были особые. Преждечем сесть за стол, он сначала всех должен был накормить, причём до отвала. Былу нас чёрный кот Цыган. Жил долго, ни разу не подав голоса. И однажды я прищемилаему хвост. На крик сбежались все. Дед удивился: откуда у Цыгана голос? А голоскоту был без надобности: он только посмотрит на деда – тот его на улицувыпустит, снова посмотрит – накормит или на руки возьмёт погладить.Хватит, поцарствовалБыло интересно наблюдать за отношениями бабушки и деда.Бабуля была живчиком. Ей ничего не составляло за день переклеить обои,покрасить полы. Надевает комбинезон, берёт щетку и лезет на железную крышу –чистить и красить. Дед выходит во двор. Раздаётся известная песня про «никакогоспокоя»… Бабушка молчит. Он уходит в дом, ложится. А через час появляется накрыше в таком же комбинезоне…Дед быстро постарел, ослаб. Ходил в кроличьей жилетке.Особую беззащитность придавали ему очки с линзами +15. Идёт он из прихожей накухню мимо русской печи. Пути метра три, не больше, а сзади бабушка. Спрашиваетон её о чём-то. А та своим сухоньким кулачком его в спину тык: «Хватит,поцарствовал!» Дед в ответ: «Павловна, ты что?» И снова идут, как ни в чём небывало.В быту дед был неприхотлив. Всю жизнь носил «бобриковыйпиджак» – полупальто из грубой шерсти с прорезными карманами под грудью – игордился, что носит с парней. Несмотря на старость, пах парным молоком. Брилсятщательно каждый день. Раньше – опасной бритвой, которую правил на австрийскомремне, позже – безопасной. Тогда только появились иностранные лезвия за рубль.«Нева» стоила дёшево, но и брила плохо. Подарок деду сделать было легко – купихороших лезвий. Он берёг их, складывал в отдельный портсигар. Деда нет с 1990года, а его использованные лезвия до сих пор хранятся.Не любил он ходить по больницам. Как сейчас помню, я,девчонка-студентка, сижу в кабинете уролога Семёна Лазаревича Гурвича и решаюдедовы проблемы с его камнями в почках. Тот назначает что-то, мы лечим деда, ия снова иду к Семёну Лазаревичу. Так и лечили деда. Умер он от инсульта.
