В тени брата
История государства Российского хранит немало имен, которые по той или иной причине оказались в забвении. Без всякого сомнения, к их числу можно отнести родного брата известного философа и публициста первой половины девятнадцатого века Петра Чаадаева — Михаила Яковлевича. Вообще этот древний дворянский род был тесно связан с Нижегородским краем. Начиная c XVII века, Чаадаевы владели поместьями в Ардатовском и Арзамасском уездах. Биография вольнодумца Петра сегодня исследователям известна очень хорошо. Действительно, он был яркой и неординарной личностью. Об этом мы можем найти подробные свидетельства его современников. Во время его учебы в Московском университете он дружил с Грибоедовым, Тургеневым, будущим декабристом Якушкиным. Его хорошо знал Александр Сергеевич Пушкин, который посвятил ему несколько стихотворений. По моде тех лет Петр вступил в масонскую ложу, но затем к тайной деятельности тайных обществ, куда входили его друзья — будущие декабристы, относился критически. Особый резонанс среди общественности той поры вызвала его публикация «Философические письма». Причем одна из его работ называлась «Письмо из Ардатова в Париж». А некоторые свои статьи Чаадаев подписывал необычным псевдонимом — «Мишель Хрипуновский». И его он выбрал не случайно. В Ардатовском уезде в селе Хрипунове находилось родовое поместье. Известно, что именно Петр послужил прообразом Чацкого в комедии Грибоедова «Горе от ума». Это оказалось очень близко к истине. У Петра Яковлевича развилась сердечная болезнь и затем — странная хворь, которая была очень похожа на сумасшествие. Когда однажды Пушкин посетил его во время очередного приступа этой болезни, написал по этому поводу бессмертные строки: «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума». На первый взгляд, Михаил Яковлевич на фоне младшего брата в тогдашнем светском обществе был мало заметен. Никаких публицистических статей, которые бы потрясли современников и затем вызвали недовольство верховной власти, он не опубликовал. Хотя склонности к литературе у него были немалые. Здесь, вне всякого сомнения, сказалась наследственность. Отец братьев Яков Петрович был ярким представителем Екатерининского века. В составе лейб-гвардии Семеновского полка воевал со шведами. Был награжден. Затем служил советником в Нижегородской уголовной палате. Бывший подполковник оказался непреклонным правдолюбцем. Он органически не переносил злоупотребления должностных лиц. Известна необычная история его борьбы с управляющим коллегии экономии господином Прокудиным. Однако справиться с высокопоставленным нижегородским чиновником в открытую он не мог. Тогда Яков Петрович написал злую комедию «Дон Прокударанте, или Наказанный бездельник». На книге указывалось, что это перевод с «гишпанского» сделан в Нижнем Новгороде. Однако намек всем был понятен. Правда, книга была выпущена в Москве. Вышеупомянутый чиновник бросил все дела и срочно выехал в первопрестольную, где скупил весь тираж и уничтожил его. Тем не менее справедливость победила, и казнокрад после этого был вынужден уйти в отставку. К счастью, случайно несколько экземпляров сатирических книг уцелело. Одна из них сегодня хранится в Нижегородском историко-архитектурном музее заповеднике. Однако братьям не довелось в полной мере испытать родительской любви. Сначала умер в своем родовом поместье Хрипунове отец, а через два года мать — Наталья Михайловна. Пятилетнего Михаила и трехлетнего Петра взяла на воспитание старшая сестра матери графиня Анна Щербатова. Михаил Яковлевич окончил Московский университет. Во время французского нашествия храбро воевал вместе с братом Петром в составе «родового» Семеновского полка в Бородинском сражении, затем в боях под Малоярославцем, Тарутином и Лейпцигом и других местах. За мужество был награжден многими отечественными и иностранными орденами. В эти годы сдружился с будущими декабристами. Увлекся свободолюбивыми идеями, посещал их собрания. После подавления восстания декабристов, скорей всего, Михаилу за активное участие в тайных обществах, как и другим декабристам, светила ссылка в Сибирь. Но его спас личный камердинер Захар, который перед обыском успел сжечь все компрометирующие Михаила Яковлевича многочисленные бумаги. Следователи прямых улик не нашли. Но после этого Михаил ушел в добровольную самоизоляцию и поселился в своем родовом имении Хрипунове, где безвыездно прожил тридцать два года. А в знак благодарности за свое спасение он женился на дочери своего камердинера Захара — Ольге, неграмотной девушке. На мой взгляд, подобный поступок говорит все же о многом. Много лет он поддерживал финансами своего брата Петра, который порывался также переехать жить в Хрипуново, о чем писал в письмах. До конца своих дней Михаил сохранял идеалы юности. Известно, что он своих крестьян не притеснял, а наоборот, многих освободил от крепостной неволи, другим снизил оброк. Мало того, он установил среди них подобие самоуправления, что вызвало недовольство со стороны других владельцев соседних имений. Тем не менее, несмотря на такие прогрессивные шаги, самоизоляция Михаила давала о себе знать. С внешним миром он практически не поддерживал отношений. «Вплоть до смерти, т.е. тридцать два года он жил здесь, не знаясь с соседями-помещиками, и даже целыми годами не заглядывал в свой уездный город Ардатов, стоявший от него в восьми верстах, а более дальний Арзамас он посетил только однажды и тут в пути, говорят, единственный раз в жизни ударил по шее кучера. О нем рассказывают еще, что напуганный делом 14 октября он всю жизнь боялся звона колокольчика: все думал, не едут ли с обыском. Он был, по видимому, чрезвычайно нервен…». Так о нем написал в начале двадцатого века исследователь Гершензон. В этих словах, на мой взгляд, ощущается некая расплывчатость, которая обычно возникает, когда приходится использовать воспоминания людей, напрямую не связанных с главным героем повествования. Как бы в противовес этим строчкам, совершенно иначе звучат слова помещика Павла Логиновича Батлинга, который хорошо знал Михаила Яковлевича, часто бывал у него в гостях и отмечал, что он всегда был вежлив, учтив, порядочен, а «…нелюдимость Чаадаева была несколько преувеличена его соседями, с большинством которых он имел мало общего». К сожалению, многие бумаги о жизни Михаила были утеряны. По сохранившимся сведениям в своем имении он собрал огромный архив и значительную библиотеку. А в одном из воспоминаний современников промелькнуло, что Михаил с шестнадцати лет вел личные дневники и писал подробные мемуары. Но незадолго до своей смерти, в 1866 году, практически полностью сжег личный архив. Были уничтожены ценные документы, переписка с друзьями юности, декабристами, которые находились в Сибири, в частности с Якушкиным. Когда по высочайшему монаршему указу был помилован декабрист Муравьев, затем назначенный губернатором Нижегородской губернии, то он приезжал к нему в Хрипуново за советом. Несомненно, все беседы Михаил Яковлевич по своей привычке тщательно записал в мемуарах. Также известно, что Чаадаев занимался литературой, писал стихи. Некоторые его произведения все же случайно сохранились. Его супруга Ольга Захаровна до конца своих дней, а она умерла в 1893 году, хранила память о муже, не позволяла брать ничего из его огромной библиотеки и личных вещей, сберегала до мелочей заведенные им традиции. Но после ее смерти имение стало переходить из рук в руки, и все, что было связано с Михаилом Яковлевичем, было распродано разным покупателям и разошлось в неизвестном направлении. Когда в обществе в конце девятнадцатого и двадцатого веков все же заинтересовались судьбой старшего из братьев, то оказалось, что огромная часть воспоминаний об этом неординарном человеке утеряна. Кое-что все же успели собрать А.С. Гацисский и А.В. Звенигородский. Некоторые уцелевшие и неизданные материалы из Хрипунова попали к исследователю М. О. Гершензону, который в 1908 году сделал первую попытку в своем труде «П.Я. Чаадаев. Жизнь и мышление» восполнить пробел о его брате. Сегодня очевидно одно: Михаил Яковлевич до конца не реализовал свой немалый потенциал и, как сказал один из его современников, оказался «умной ненужностью» своего времени. Здесь вполне уместны почти державинские строчки из стихотворения Михаила Яковлевича, которое он написал в последние годы своего добровольного заточения: Путь нашей жизни — путь к могиле. Смерть — общий естества закон. Как злак в пылающем горниле,Исчезнет все. Жизнь наша — сон.Все гибнет…Времени теченьеГрозит Вселенну поглотить.Пред ним стремится разрушенье,Во след забвение спешит. Михаил Яковлевич был похоронен на родине. К сожалению, каких-либо предметов, связанных с его жизнью, почти не сохранилось. Только удалось найти надгробный камень с родовой могилы недалеко от церкви в Хрипунове. На лицевой стороне три надписи. Первая посвящена его родителям, вторая Михаилу Яковлевичу, а третья его супруге Ольге Захаровне. Ардатовский краевед и историк А.В. Базаев перевез его поближе к музею истории и краеведения. Сейчас пока не решен вопрос о дальнейшем его размещении. Здесь, наверное, самый лучший вариант по его сохранению предлагает директор Арзамасского государственного архива В.М. Чараева. По ее мнению, это надгробие должно быть установлено в центре поселка на территории Знаменского собора как память обо всех Чаадаевых, которые были так тесно связаны с нашим краем. Конечно, мы можем по-разному относиться к идеям братьев, к их нескрываемым западническим взглядам, играм в вольнодумство и тайные сборища. Впрочем, подобные оторванные от реальной российской жизни течения всегда присущи представителям «образованщины» за последние двести с лишним лет, которые и Западу особо не нужны, и на родной почве не приживаются. А отсюда и произрастает драма «личной жизни».
