Всю войну с «катюшей»
Все дальше от нас Великая Отечественная война, и все больше тех, кто вырос в мирное время. С каждым годом ряды фронтовиков редеют, и недалек тот день, когда о страшной войне можно будет узнать только из книг… Сегодня мы рассказываем о Николае Егоровиче Егорове, более полувека отработавшем на третьем заводе в городе Сарове. Когда началась война, ему было всего 17 лет. Он жил в чувашском поселке Выселки, бегал на уроки в соседнюю деревню Кольцовку за пять километров и знать не знал, какие испытания ему готовит судьба. Закончив 9 классов в 1941 году, он на летние каникулы устроился в колхоз возить землю на строящуюся плотину. — Признаки надвигающейся войны мы почувствовали, когда еще надеялись, что ее все же не будет. На задах нашего огорода проходила железная дорога, и каждый день воинские эшелоны непрерывно шли на запад. ТАСС, конечно, говорил, что это просто передислоцируется Сибирская дивизия, но ему мало кто верил. Вдруг пропали в магазинах соль, керосин и спички, и старые люди открыто заговорили о скорой войне. — Как же вы узнали о ее начале? — Однажды, придя домой на обед, услышал по только что проведенному радио выступление Молотова о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. Началась всеобщая мобилизация, но я тогда еще не подходил по возрасту. Нас, ребят, направили на строительство оборонительных сооружений. До декабря мы копали траншеи, а потом уехали доучиваться в десятом классе. В августе сорок второго года я, получив аттестат о среднем образовании, убирал в колхозе хлеб. Вскорости мне принесли повестку, и через три дня я уже приехал в Кстово, в первую учебную гвардейскую минометную бригаду. Нас учили воевать на реактивных установках залпового огня — «катюшах» и «андрюшах» (отличались они только калибром). Первая «катюша» появилась в 1941 году, а первый ее залп был по Орше, только что занятой немцами. Стреляли тогда термитными зарядами (страшное изобретение, каждый осколок горел, не дай Бог на тело попадет, ничем не затушишь, ни водой, ни землей). «Катюша» была секретным оружием, и немало расчетов погибло в начале войны, попадая в окружение, потому что был приказ в такой ситуации все установки взрывать, а самим биться до последнего и в плен не сдаваться. Учеба наша длилась всего три месяца, а затем мы сдали экзамены, получили звание «гвардии сержант» и отправились в Москву на сборный пункт. — Когда вы приняли боевое крещение? — В начале 1943 года, на Орловско-Курской дуге. Туда из-под Сталинграда прибыли остатки 3‑й гвардейской минометной бригады, и наш выпуск ее пополнил. До этого я не слышал ни артиллерийского выстрела, ни разрыва снаряда и до конца не понимал, что такое война. А там мы ночью выехали на позицию и в первом же бою стало так страшно, что не передать словами. Как начали бить наши орудия, я и заметался, не осознавая, что делать и куда бежать. А бывалые минометчики надо мной посмеивались: «Это пока еще наши снаряды летят, а вот от немцев ответные получим, тогда узнаешь, почем фунт лиха. Не бойся ничего, от судьбы не уйдешь, как она распорядится, так и будет». А уж когда увидел мертвых солдат, то три дня не мог даже думать о еде. Потом-то, конечно, к смертям привык, приходилось даже среди мертвецов прятаться от бомбежек. — Чем вспоминается война сейчас? — Больше всего на войне мне хотелось поесть и поспать, да еще, наверное, попариться в баньке. С Курской дуги я попал на Брянский фронт, потом на 2‑й Прибалтийский под город Великие Луки, затем были 1‑й Прибалтийский и Карельский. На последнем воевать было тяжелее всего, финны окопались, и мы долго ничего не могли сделать. Но все же как-то продвинулись. В то время в Карелии были белые ночи, светло, как днем, и мы с непривычки не могли заснуть, только дремали в машине. После всего довелось еще Таллин освобождать (это уже нас на Ленинградский фронт перебросили), острова на Балтийском море. Таллин мне не понравился, дома высоченные плотно стоят, а улицы узкие, ни пройти — ни проехать. — Как же вы в Чехословакию попали? — После Ленинградского фронта нас отправили на 4‑й Украинский. Прошли с боями Польшу, Венгрию, Чехословакию, посмотрели, как люди живут. Восьмого мая 1945 года случайный разрыв снаряда убил командира бригады и командира дивизиона — вот она, судьба-то. А потом начальник политотдела объявил нам о том, что в Берлине подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Мы несколько месяцев прожили в Чехословакии, помогали жителям поддерживать порядок. Техника у нас стояла в лесу, а сами квартировали у местных панов. Я самый молодой был, остальные уже мужики матерые, семейные. Выпивали, конечно, тем более что неподалеку цистерну с денатуратом разбомбили. Увидел один чех это дело и отругал нас, говорит: «Вы что, хотите после войны умереть?» Забрал у нас все, а через два-три дня принес ликер — перегнал из спирта. Когда уезжали, хозяйка его всю ночь не спала — пекла для нас пирожки, целую корзину настряпала. — Где встретили День Победы? — Под Прагой, но война для нас на этом не закончилась. Немцы в Праге десять дней не сдавались, много еще наших поубивали. Оттуда нас направили в Румынию, и там мы больше года служили, в городе Орешки. Затем еще в Одесском военном округе послужить довелось, оттуда и демобилизовался в 1947 году. Вернулся домой, а там голод и работать надо за трудодни. Председатель колхоза предложил стать заведующим фермой, но мне не захотелось такой жизни. Пошел работать на железную дорогу стрелочником, а затем поступил в Чебоксарский электромеханический техникум. Закончил его с похвальной грамотой, поработал немного на эвакуированном Харьковском электромеханическом заводе, а потом в 1950 году завербовался сюда. В Сарове и прошла вся моя мирная жизнь.
