Я цепной пес русской словесности
Гостем нынешнего пушкинского праздника поэзии в Большом Болдине был известный поэт из Санкт-Петербурга, главный редактор журнала «Всерусскiй соборъ» Владимир ШЕМШУЧЕНКО. Публикуем беседу с ним нижегородского писателя и главного редактора литературно-художественного журнала «Вертикаль. ХХI век» Валерия Сдобнякова. — Знаешь, Владимир, а оказывается, нелегкое это дело брать интервью у человека, с которым дружишь многие годы. И все-таки для начала расскажи о своих корнях. Вообще, Караганда, карагандинская земля для твоих предковх была исконная, давно обжитая? — Я по отцовской линии принадлежу к старинному казачьему роду. Город Глухов когда-то был гетманской столицей. Сейчас он находится в Сумской области на Украине. Я так уверенно говорю о своем казачьем происхождении потому, что в расстрельномГУЛАГовском деле моего деда Ивана в графе «Социальное происхождение» черным по белому следователем НКВД написано: из казаков. Мой двоюродный брат Юрий Шемшученко, академик РАН, ректор юридической академии, директор Института государства и права Национальной академии наук Украины, более детально разбирался в этом вопросе, проследил историю рода до шестого колена и в изданной в Киеве книге описал происхождение казачьего рода Шемшученко. Дед Иван сложил голову в КАРЛАГе, а моего отца после плена и фашистских концлагерей судьба тоже забросила в Караганду, где я и родился. Отец после окончания исторического факультета Казахстанского государственного университета всю жизнь учительствовал в школе. Он прожил 57 лет. Мать Дьяченко Лариса Владимировна родилась в г. Славгороде Алтайского края. После окончания школы поступила в тот же вуз, где они с отцом и познакомились. Она тоже учительствовала в школе 45 лет. В этом году ей исполнится 80 лет. Живет с нами. — Как ты вспоминаешь сейчас свой родной город? Ведь там к тебепришли первые поэтические удачи: появились публикации в республиканских и всесоюзных литературных журналах. Там ты обрел семью, родил детей и еще много всего важного произошло в твоей жизни. — Да никак не вспоминаю. Мне за одиннадцать лет, которые я прожил без Караганды, ни разу не захотелось съездить в город моего детства. Я гражданин империи, и в ее пределах я везде дома. Поэтому не буду умничать по поводу тоски по родным скамейкам и улочкам. Это наши поэты, живущие в городах, все стенают об оставленных избах и березках в деревнях. Но их туда обратно палкой не загонишь. А я дитя города. О родном моем городе Караганде и Казахстане у меня написаны стихи — в них все сказано. Единственное, что и для меня самого явилось откровением: я спокойно выдерживаю за пределами империи десять суток. На одиннадцатые начинаю подыхать. Был на Канарах, на Пальма-де-Майорке, в Греции, в Швеции, в Италии, в Испании и еще много где, но везде на одиннадцатые сутки начинаю тосковать. Поэтому мне понятны муки писателей-эмигрантов. И что характерно, я не написал о заграничных красотах ни строчки. Не послал Бог. Николай Гумилев вон о конкистадорах писал, об «изысканных жирафах». А тут хоть бы одна! Нет, вру. Есть восемь строчек: В Стамбуле турецком за каждой витринойКожаных курток — тысячи пар.А дети Молдавии и УкраиныПродавцы при товаре — и сами товар. Не нужен английский, не нужен немецкий!На чистом русском: «Товарищ, купи!»Плевал я на вас — я совковосоветский!Бесплатно у вас и воды не попить. Невесть что, но,по-моему, вполне понятно. Такая вот высокая поэзия… Можно, конечно, у меня спросить: какого черта я туда поперся, и не один раз? Как на духу отвечаю: мир хотел посмотреть. Мне всегда жить интересно было. Мне и сейчас интересно жить. ‑Ты и по России-матушке поколесил изрядно.Судя по тому, где и в каких городах тебе пришлось получать высшее образование, жизнь тебя, что называется, помотала. Окончил Киевский политехнический институт, Норильский индустриальный институт, столичныйЛитературный институт им. А. М. Горького. Подобный факт редко встречается в творческих биографиях. На это были какие-то внешние причины? Или известная тяга поэтов к перемене мест брала верх, кипение чувств звало в дорогу? — Никакое кипение чувств меня никогда никуда не звало. Рационально свои мотания по стране я объяснить не могу, причем страстью к бродяжничеству не страдал и не страдаю. Все предельно просто: встал, пошел. — Я задал эти вопросы не случайно. В твоей поэзии, как мне кажется, ощущение Родины очень обострено. И оно неспокойно, эмоционально. — Ну тебе, как читателю и любителю поэзии, виднее. Мне о своих стихах судить трудно, а объяснять их тем более. Поэзию по определению объяснить нельзя, она чудо. Это фокусы объяснять можно сколько угодно и как угодно. — Приехав в Санкт-Петербург, ты в скором времени стал собкором «Литературной газеты» и выступил одним из основателей «толстого» литературного и общественно-политического журнала «Всерусскiй соборъ». Я понимаю, такие вещи не происходят случайно, спонтанно. И все-таки, уезжая из Казахстана (кстати, по каким причинам?), ты рассчитывал полностью посвятить себя литературной деятельности? — Из Казахстана уехал по одной простой причине: однажды утром проснулся в чужой стране. Любви не стало. Улетучилась. Я‑то думал, что это моя страна, а на проверку оказалось, что не моя. Но самое противное то, что на мою страну у кого-то вдруг появилось больше законных прав, чем у меня. Я приехал в Петербург, до сих пор не понимаю, почемуименно туда. Думал, что здесь и сейчас буду слушать писателей и поэтов, широко открыв глаза и рот. Город Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского! Но к моему удивлению оказалось, что за редкими исключениями здесь пишут графоманию и ерунду. Мы с Виталием Розе организовали журнал. Я стал собкором «Литературной газеты». Братья-писатели повели себя так, как дети в песочнице. Валяется в песке лопаточка, никому не нужна. Но стоит только кому-то ее взять,к ней сразу же тянутся десятки рук. Природа человеческая, будь она неладна. И вообще все беды на земле происходят оттого, что кто-то хочет взять ему не принадлежащее. А если это не получается, то для достижения желаемого все способы хороши. Налет цивилизации слетает моментально, и его величество Хам предстает во всей красе… Вот уже одиннадцать лет живу литературным трудом. Бизнесом и всем прочим заниматься не интересно. Я в этой сфере определенных высот уже достигал. Человек не машина для зарабатывания денег, хотя бесовская власть все пытается перевести человека — образ и подобие Божие ‑в растительное существование. — Расскажи о литературной ситуации Северной столицы. Как там уживаются два главных Союза писателей? Что интересного выходит у молодых авторов? Ведь журнал, который ты возглавляешь, по многим вопросам общественно-литературной жизни занимает совершенно самостоятельную и бескомпромиссную позицию. — Литературная жизнь в Петербурге бьет ключом. Если посмотреть в Интернете литературную афишу, глаза разбегутся. Все время что-то литературное происходит. Что же касается двух писательских союзов, былое противостояние сошло на нет. Все оказались в равном, аховом положении. Те, которые единый Союз писателей СССР разваливали, сняли свои пенки с раздора и умотали кто куда. Там свой Иудин паек втихаря под койками сожрали и потянулись назад в Россию. А многие в странах истинной демократии и свободы бесславно почили. Сейчас все встало на свои места. Все все знают и судят друг о друге по гамбургскому счету. Художники слова друг друга, по крайней мере, уважают, и дули друг другу стараются публично не показывать. Иерархия таланта присутствует гласно и негласно: мухи отдельно, котлеты отдельно. И разные союзы здесь ни при чем. Книг издается море: огромный и небедный город роняет крошки со своего стола. И многие не тащат эти крошки в кабак, а издают книжки, пишут картины, стараются запечатлеться в вечности. Так что либерастам и прочей кремляди еще придется с нами повозиться на предмет превращения писателя в жвачное животное. — Отдельный разговор — бардовская песня. Ты входишь в руководство известных фестивалей. Сейчас многие оценивают бардовское движение как некий анахронизм. Можно ли с этим согласиться? — Бардовское движение — это такой же анахронизм, как и стихосложение. У нас души словесные. Русский язык — язык поэтический. У нас по Волге-речке обязательно плывут не что иное, как дощечки. И с этим ничего сделать нельзя. Бардовская песня — это устное народное творчество, то бишь фольклор. При этом никто никого не заставляет. Не хочешь — не мешай другим. Меня тошнит от нытья наших «поэтов», как-то: кому это все надо, никому это не нужно… Тебе не нужно — не пиши, иди и занимайся более достойным и прибыльным делом. Мне часто приходится выступать со стихами и песнями перед людьми в разных регионах России. Люди приходят и слушают, готовы за это отщипывать от своего скудного бюджета какую-то копейку. Не хлебом единым жив человек — это актуально. Главное — не обмануть их ожиданий. Ты выходишь и говоришь: «Люди, я вам хочу сказать…» Если тебе нечего сказать, то молчи в тряпочку. Сейчас многие идут по простому пути: с миру по строчке, с миру по нотке — автору песенка. Этакая среднестатистическая жвачка. В стихосложении то же самое. Поэтому везде, где мне приходится работать, я насаждаю поэтические мастерские и стараюсь объяснять, что до них это уже написано, и написано значительно лучше. Сижу и делаю себе врагов. Но меня утешает то, что я считаю себя цепным псом в последнем окопе, на последнем рубеже обороны русской словесности. Кто-то же должен быть «кровавой собакой». Так пусть ею буду я. — Недавно ты побывал в Иркутске на литературном празднике. Поделись впечатлениями. Как сибиряки ощущают себя в русском общелитературном пространстве? — А русского общелитературного пространства не существует. Нет объединяющей силы. Существуют острова, островки и болотные кочки. Сибиряки обижаются на столичных, что те, приезжая к ним, разговаривают с ними через губу, а то и вообще считают это ниже своего достоинства. И постепенно наступает тьма — это когда совсем нет света. В итоге центральный книжный магазин Иркутска называется «Лас Книгас», а вокруг все «Эльдорады», «Манхеттены» и прочая англосаксонская латынь. Я называю это бытовым провинциальным сатанизмом. Учебным процессом в вузах в основном руководят представители маленького гордого народа, откуда проистекают и литературные приоритеты. Но самое страшное, что сейчас происходит в нашей литературе, — это подмена понятий. Ничтожество выдается за идеал, а настоящее замалчивается и, более того, втаптывается в грязь. Никто, кроме нас, в этом не виноват. Там промолчали, тут отступного взяли, здесь бездарность поощрили. Глядь, а капитан Лебядкин уже гений да плюс к тому руководит писательской организацией и пользуется поддержкой руководства. После такого «литературная трава» еще лет 20 расти не будет. А имя им легион. И все-таки стоять надо. Будем стоять.
