Жизнь, как оборванная строка
16 сентября в Варнавине состоялись «Сизовские чтения», посвященные 60-летию А. Сизова и 40-летию пребывания Николая Рубцова на Варнавинской земле. Творчество Александра Сизова осязаемо, звучно и зримо. Его проза глубока и поэтична, а стихи правдивы, приподнято-высоки, полны земного достоинства и мысли. Разумеется, я читал его стихи в подборках «Ленинской смены», но впервые мое внимание на стихи и прозу Сизова обратил фотокор краснобаковской газеты «Вперед» Борис Доманский, с которым в 1971 году я вместе работал. «Густо пишет!» — отметил я про себя, читая повесть об Уренском восстании. Затем мимолетная встреча в Литинституте, в комнате у нашей землячки Тани Веселовой. Александра Сизова тогда очень поразила неожиданная смерть Николая Рубцова, и я, первокурсник, жадно слушал еще неостывшие, полные горечи воспоминания литинститутовцев, подогреваемые, впрочем, легкими спиртными напитками и крепким чаем, которые продолжались почти до утра. Тогда по совету Сизова я решил перейти на очное отделение. Жаль было только покидать семинар мудрого руководителя и тонкого поэта Николая Николаевича Сидоренко. В сентябре 1972 года стал очником семинара Льва Ивановича Ошанина, а вот Саша Сизов в этот год окончил институт был призван в армию, а потом стал работать журналистом в г. Дзержинске. Встречались мы редко. Огромный, несуетливый и добродушный Саша казался мне похожим на большого ребенка, упитанного, наивного, хотя и хитроватого. И я поражался: как такой увалень может достичь необычайной точности описания, самоцветности языка, психологической достоверности. Когда я читал сизовскую прозу, мне иногда казалось, что он описывал именно меня, так жизненны, емки были характеры его героев. Впрочем, росли мы не так уж и далеко друг от друга, тем более что в детстве я часто гостил у своей варнавинской бабушки Орины. Оба мы принципиально «окали» в Москве, считая, что надо говорить так, как пишут. Русский язык — не английский! С таким вот юношеским максимализмом мы относились не только к себе, но и к окружающим. Мы оба могли постоять за себя, доказывая правоту и справедливость не только словом, но и кулаками. Впрочем, длительных ссор с друзьями не было. Если Сизов кому-то сказал или сделал, значит за дело, так и надо. Помнится, были удивлены только девушки-студентки, когда молодая жена Сизова однажды впервые закурила, стоя с ними у входа, Сизов вырвал тогда у жены сигарету и увел для разбирательства в свою комнату. Для наших «фемин» такое поведение современного русского парня и писателя показалось диким. Сизова очень любили преподаватели, особенно Михаил Петрович Еремин, который русскую литературу читал на ярком «далевском» языке, щедро употребляя диалектизмы. Его лекции были для студентов устным творчеством, самобытной импровизацией. Кажется, именно он познакомил Александра Сизова с Владимиром Солоухиным. Очень ценил Сизова как поэта и прозаика Лев Ошанин. Он говорил: «Это второй человек после Василия Белова, который учился на моем поэтическом семинаре и стал великолепным рассказчиком». Впрочем и стихи Саша Сизов писал очень даже неплохие. Настоящие стихи, в чем свидетельствует сборник стихов, выпущенный уже после смерти. На мой взгляд в том, что А. Сизов мало написал стихов, а почти весь ушел в прозу виноват его друг — знаменитый сегодня Николай Рубцов, который очень не любил чужие стихи и ревниво относился к творчеству Сизова. Когда в 1978 году Лев Иванович Ошанин приехал в наш город, тогда еще г. Горький, то он представил Александра Сизова как любимого ученика и замечательного поэта, попросив его почитать стихи, которые мы и представляем читателю. С Александром Сизовым мы начинали работать в первом составе редакции газеты «Земля нижегородская». Я наслаждался языком его заметок и статей. Здесь он тоже не занижал себе порог, оставаясь всегда настоящим писателем, хранителем русского языка. Сколько бы мог и как написать Александр Сизов, если бы не преждевременная смерть! Во сне кричали птицы мне: «Давай за нами…» Они курлыкали во сне,Летя большой и шумной стаей.Во сне кричали птицы мне:- Давай за нами!Улетаем!Тяжелый сон!Всю ночь как быльВ ушах звучали птичьи трубы…Я просыпался,Воду пил,Кусал опекшиеся губы.- Давай за нами! Высота!..Мы ею, видишь как, пленились…- Я попытаюсь, попыта…Кричал я.Птицы снились, снились…А утром…Глянул в синевуИ — сердце сжалось от печали:Летели птицы наявуИ наяву они кричали. Памяти друга Улица Коли Рубцова.Вишни по скверам цветут.После прощания снова ‑Стыдно — впервые я тут.Вологда. Город как пряник.Горько — как будто в чаду.Мимо музеев и храмов Я на кладбище идуУлицей Коли РубцоваК холмику рыжей земли…Лучше бы было, чтоб сноваС ним мы по улицам шли.Ветер сырой и промозглыйРвал ему полы пальто.В ветряных улицах звездыВиделись… Больше ничто!Прячет озябшие руки…Ах, осень и зла, и сыра! ‑Мне больше всего на ВетлугеПонравились вечера.Да, правда, еще пароходы,И люди здесь ничего!…Ветлуга… Лучистые водыСтруятся теперь на него.Промчались его пароходы,Промчались его поезда.И только, как диво природы,Горит над могилой звезда. «Новый путь», Варнавино, 1981г., 10 окт.
