Чудо-пряник 1944 года
После Троицы наступила такая жара, какой давно не было. Майские холода надоели, все ждали настоящего тепла. Но в середине июня солнце днем жарило так, что люди уж и не рады были ему. Полевая дорога казалась приятной босым ногам. Но идти было тяжело. Хотелось пить, а до деревни еще далеко. В предыдущей мы останавливались у колодца, но общей бадьи не было, достать воду нечем, и ни одной бабы с ведрами… Наверное, все с утра запаслись водой, а в жаркий полдень попрятались по прохладным сеням и кладовкам. Мама постучала в окошко избы. Залаяв, выбежала собака, а больше никто так и не показался. Собака норовила схватить нас за босые ноги, и мы пошли прочь. Дошли до следующей избы, постучали. Вышел древний старик, мама, поздоровавшись, попросила попить. — Вона колодезь-та, что не пили? — незлобиво прошамкал он. Мама стала оправдываться, мол, нечем достать. Он вынес в помятом ковшике воду, ворча негромко: «Ладно, я новой веры, а попали бы к староверам, ни вжисть бы не дали поганить посуду». Мы шли по деревням с «менкой». Мама робко спросила у старика, не сменяет ли он что-нибудь на картошку, и хотела было развязать мешок, чтобы за спиной, словно нынешний туристский рюкзак. Дедок махнул рукой: «Какая картошка, на посадку чуть натянули, и то большую-та на части резали. Старуха вон похлебку ноне из кислой капусты варила, а это что за еда?» Деревня была небольшая, дома все какие-то скособочившиеся, мама не решилась больше ни к комустучаться, пошли дальше.В дальние от города деревни меняльщиков приходило меньше, там, может, повезет больше. Жажда на некоторое время отпустила, но сильно захотелось есть. «Кишочки промыли, вот они и о еде вспомнили», — пояснила мама. И пообещала, что вот уж в Шепелихе знакомая тетя Кланя обязательно даст чего-нибудь поесть. Я было пошла проворнее, но, не заметив прут на дороге, наступила на него, поранила сучком ногу. Мама сорвала листочек подорожника, размяла его между ладонями и помазала больное место. Стало не так больно, но я некоторое время прихрамывала. Пошли медленнее. Однако надо было поспешать, чтобы домой вернуться к ночи. Там с больным отцом остался трехлетний братишка, оба ждали еды. Хлеб по карточкам мы уже забрали до конца месяца, а новые дадут еще только через три дня. Вся надежда на «менку». Муки давно уже ни у кого не было, но картошки, хоть морщинистой и пятнистой, маме все жеудавалось добывать в деревнях. Впереди показалось ржаное поле. «Сейчас колосков сорвем, зернышки пожуем. Только бы бригадира не было рядом». Мы ускорили шаг. Поле синело васильками и желтыми цветами сурепки, по краю поля колосья были совсем редкие. Оглядевшись по сторонам, мама воровато сорвала пару колосьев, я стала выдавливать зерна. Но они еще не сформировались, даже до восковой спелости не дошли. Однако и соку, появившемуся на зубах, голодный рот был рад. Поле было нешироким, скоро опять пошли картофельные ряды, набрать колосков с собой мы не решились — не было бы беды. Вкус незрелого зерна не только не утолил голода, от него еще больше хотелось есть. Впереди была Шепелиха и мамина знакомая. Солнце палило все так же нещадно, опять захотелось пить. И голод одолевал. Последние метры дороги были обсажены деревьями, говорят, их посадили крестьяне, когда в эти края приезжала царица. Пошли теневой стороной. Дом тети Клани был заперт на замок. Постучали к соседям — узнать, где она. — Уж дня два как уехала на торфоразработки. Туда ее дочь угнали, а там что-то случилось. Вот Кланя и помчалась.Мамастала предлагать свой товар на обмен. Тут я увидела сестренкину суконную юбку, ей в ремесленном выдали с формой. Но сестра сказала, чтобы мама обменяла юбку, потому что ей и одной хватит. Тем более что новая юбка велика и широка. Многие женщины щупали ткань, примеряли юбку на себя. Хорошая вещь, да нечего дать за нее. — Идите в Богданово, картошка тем годом уродилась там добрая, может, осталась у кого,- сочувственно советовали бабы. — Не дадите ли чего девчонке поесть, со вчерашнего дня не евши идем, — униженно стала просить мама. Мне только что исполнилось шесть лет, в очередях, где я проводила в основном свое время, всего понаслышалась, и к словам мамы была равнодушна, то есть они не резали слух. А тут не стерпела маминой униженности и непроизвольно заплакала: вроде как милостыню она просит! Женщины отрицательно покачали головами и отошли от нас: «Своим дать нечего…» До Богданова было еще километров пять. А мы уже прошли почти пятнадцать. Мама решила отвлечь меня от дум о еде: « Давайсказку расскажу, все веселее будет». Я отказалась: отец, уже несколько лет прикованный к постели, был мастером на сказки, так что мама ничем не могла удивить. Тогда она, то ли ради меня, то ли для себя стала потихоньку напевать песенки своего детства: «Из бумаги петушка Оля смастерила». Я тоже её знала,она мне нравилась, я стала подпевать. «Ах, попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети». И эта песенка знакома, но когда дошли до слов «Мы дадим тебе конфет, чаю с сухарями», в животе опять сталопусто до боли. Я почувствовала такую усталость, что не могла больше сделать ни шагу. Мама тоже уже была без сил. «Боже, говорит малютка, я прозяб и есть хочу, — припомнила она вдруг совсем вроде бы не к месту еще одно свое любимое стихотворение.- Сироту приютила и накормила старушка. А нас вот некому покормить»,- горестно проговорила она, погладив меня по голове. Мы сели под кустик, от которого падала небольшая тень. Мама всё вздыхала, потом стала медленно распутывать лямки мешка. Порылась в глубине и, словно задумавшись о чем-то, достала тряпичный сверток, которого я раньше у нее не видела. Развернув его, она вынула …пряник! Настоящий, покрытый глазурью, вкусно пахнущий, давно невиданный пряник. Еще раз вздохнув, мама протянула его мне. Еще не веря такому счастью и не спрашивая, откуда такое чудо, я впилась в пряник зубами. Пряник был почти сухарем, видно, где-то он долго лежал, ожидая момента, когда сможет осчастливить голодную девчонку. Хорошо, что он был засохшим, иначемне не удалось бы растянуть такое удовольствие на несколько минут. Только доев последние крошечки, облизав пальцы и губы, я догадалась спросить, откуда у мамы такое лакомство.- Тетя Женя дала сменять на пшено. Тетя Женя — наша квартирантка, эвакуированная из блокадного Ленинграда. Ей давали усиленный паек, но с ее язвой желудка нужны были не пряники, а каши. Крупу тоже давали, но мало. Вот она и попросила маму попробовать обменять пряники на пшено. А мы в деревнях даже и не осмеливались про пшено спрашивать. Откуда оно там, если проса на своих огородах никто не сеял, на трудодни его тоже не давали, все уходило на госпоставки. Мама спросила: «Наелась немножко?» Я помотала головой: «Нет, нисколечко». Она снова вздохнула и достала еще один пряник. Тут я сообразила спроситьее: «А ты как?» Я видела, что она глотала слюнки, когда я с жадностью глодала пряник. Поколебавшись секунду, я протянула «счастье» маме, втайне надеясь, что она откажется, как это часто бывало. «Ладно уж, давай и я поем. А с тетей Женей я как-нибудь рассчитаюсь», — и она достала из кулечка еще один пряник. Такой вкуснотищи я в жизни больше не едала. Сладкие, с мятным вкусом, рассыпучие, заполнявшие крошкамивесь рот пряники были просто объеденье. И усталость куда-то ушла, и жара уже не так донимала. И мама казалась такой доброй и красивой в своих лохмотьях — все более или менее стоящие вещи и одежду к тому временимы ужепроменяли или продали. Поднявшись после «обеда», мы быстрее зашагали в намеченную деревню, и там нам повезло. Юбку сменяли на ведро картошки, правда, небольшое, зато нести маме было легче. А за пряники, которые еще остались, хозяйка нас накормила«картовником» с румяной пенкой наверху. Она же показала нам близкую дорогу до города, так что мы вернулись домой не очень поздно. А я до сих пор, когда ем пряники, вспоминаю тот летний день военного сорок четвертого года. К 65-летию Победы
