«Не наша больная». А чья?
То январское утро выдалось традиционно для нынешней зимы морозным и неласковым. Пассажиры социального автобуса, следовавшего по маршруту № 20, тщетно пытались согреться в выстуженной за ночь машине. Притихшие люди, уставшие от холодов, не переговаривались, не спорили, а терпеливо продвигались на автобусе к своей остановке. Только ровный шум мотора разгонял тишину. И вдруг привычный автомобильный гул перекрыл странный человеческий то ли крик, то ли стон. Я сидела на переднем месте, сразу же за кабиной водителя. На странный утробный крик обернулась, как и все другие пассажиры, но поначалу ничего необычного в салоне не заметила. Необычный звук повторился еще раз, уже с большей силой. И тут позади меня началась какая-то суета, послышались взволнованные восклицания: «Что это с ней? Держите ее!» Я вскочила со своего места и увидела, что люди столпились возле женщины, одетой в дорогую шубу, кокетливую зимнюю шапочку. Женщина вела себя как-то странно: она как будто скатывалась, как с горки, с сиденья. Ее пытались удержать соседи, но у них из этого ничего не получалось. Женщина упала на грязный пол салона, сильно ударившись головой. Ее шляпка отлетела в сторону. Перепуганная кондуктор просила пассажиров: «Кто понимает, что с этой женщиной случилось, подойдите, помогите!» Взглянув на мертвенно посиневшее лицо несчастной, на ее конвульсии, на выступившую вокруг рта пену, я поняла, что у немолодой пассажирки случился эпилептический припадок (приступ падучей, как назвал Федор Михайлович Достоевский, страдавший эпилепсией). Кинулась в толпу к больной, чтобы удержать ее голову, дабы во время приступа несчастная не нанесла себе черепно-мозговую травму. Закричала, чтобы кто-нибудь из пассажиров открыл рот женщине и сунул между зубов что-нибудь твердое. Опять же для того, чтобы больная в приступе не навредила себе. На этом мои познания об эпилепсии и помощи больному во время эпилептического припадка исчерпывались. К счастью, в автобусе оказалась еще одна пассажирка, которая, как и я, имела некоторое представление об эпилепсии и ее приступах. Кое-как мы удержали женщину, прижав ее к полу автобусного салона. Я по сотовому вызвала «скорую помощь» через единую службу спасения 112. Спасибо этой службе, она приняла быстро наш вызов, без «допроса с пристрастием», когда я сказала, что помощь нужна незнакомому человеку, с которым стало плохо в автобусе. Двое парней вынесли женщину из машины на остановке «Площадь Ленина», положили ее на скамейку и поехали дальше. А мы вдвоем со знающей толк болезни пассажиркой остались возле несчастной, постепенно приходящей в себя. Понемногу больная начала воспринимать окружающих: она удивленно оглядывала все вокруг, видимо, пытаясь понять, где она и что с ней. Ее лицо приобретало нормальный цвет, губы порозовели. Минут через 15 подошла «скорая помощь». Мы с моей напарницей, уже изрядно замерзшие от неподвижного стояния на морозе (поддерживали больную), облегченно вздохнули. Но, как оказалось, мы рано радовались. Бригада «скорой», состоящая из трех человек (врач и, очевидно, две медсестры), не спешила оказать помощь больной или везти ее в стационар. Сначала доктор стал нас расспрашивать о больной. Мы хором сказали, что ничего не знаем. Медсестричка, скривив презрительно губки, спросила: «А разве вы не ее родственники?». «Да нет же, — опять почти хором стали объяснять мы с напарницей», — мы просто ехали в одном автобусе». Доктор открыл сумочку больной, выяснил, как ее зовут, стал ее расспрашивать. Мы попросили врача отвезти больную в стационар, чтобы там ей оказали помощь: женщина была еще явно не в себе, молчала и только испуганно озиралась по сторонам и с таким же испугом рассматривала всех нас. «А чего с ней говорить, — вдруг махнул врач рукой. — Она же все равно сейчас ничего не слышит и не понимает». «Ну так везите ее в больницу!», — взмолились мы с напарницей, уже окончательно замерзнув: на улице было почти 20 градусов мороза. «А это не наша больная, — заявил нам доктор после пятнадцатиминутных пустопорожних разговоров. — Надо психиатрическую вызывать: у них специалисты по этой болезни». Ну так вызывайте по рации через диспетчерскую — любая бригада «скорой помощи» может вызвать себе на подмогу специалистов. Но эта бригада, дружно развернувшись, села в машину, хлопнула дверьми — и была такова. Окоченевшие до костей, мы с моей напарницей остались стоять на улице не в силах что-то сказать от неожиданности и полного отчаяния. Бросить в невменяемом состоянии на остановке больную женщину, у которой и шубка, и шляпка сильно испачкались, когда она билась в приступе на полу автобуса, мы не могли: неизвестно, что о ней подумают случайные прохожие и как с ней обойдутся. Что еще предпринять, мы тоже не знали. Постояв в недоумении несколько минут и не переставая удивляться черствости врачей, мы отыскали в сумочке незнакомки сотовый телефон и стали звонить по всем номерам записной книжки, пытаясь найти родственников. Наконец нам это удалось, взволнованный голос на другом конце телефонной связи просил подождать, не оставлять без присмотра больную, пообещав скоро приехать за ней. Остались ждать. Ноги у меня уже зашлись на морозе. Через какое-то время моя спутница, у которой офис находился неподалеку от остановки «Площадь Ленина», отпустила меня, а сама продолжала сидеть с больной. Всю дорогу до редакции я приходила в себя от мороза и возмущения. Ни я, ни моя случайная напарница не давали клятву Гиппократа, согласно которой будущий врач обязуется прийти на помощь к больному в любое время суток, в любую погоду и оказать ему эту самую помощь. У меня в ушах стояли звук закрываемых дверей в машине «скорой помощи» и равнодушный голос врача: «Это не наша больная». Страшно, горько, да просто ужасно, что в нашем городе есть такие медики, которым лучше бы никогда не надевать ни белый халат, никогда не видеть красный крест… P.S. Этот случай произошел в пятницу 29 января между 10 и 11 часами утра.
