Неуправляемый попутчик

Позавчера, 3 октября, почти незамеченным прошел один юбилей — 115 лет со дня рождения Сергея Есенина. Дата, конечно, не круглая, но все же странно, что в публичномпространстве о ней почти никто не вспомнил. Все же Есенин, как ни крути, был и остается самым популярным и самым народным поэтом России. Он любил Россию. И она платила ему тем же. И не гожебы игнорировать эту странную любовь. Свою страну Есенин обожал до самозабвения. За нее он готов был пожертвовать всем, даже раем: «Если крикнет рать святая://«Кинь ты Русь, живи в раю!»//Я скажу: «Не надо рая,//Дайте родину мою!» Эти хрестоматийные строки знают даже те, кто никогда Есенина не читал. И это не разовое его признание в любви стране; эта любовь проходит сквозь все его творчество, прорываясь даже в строках его последних стихов: «Я люблю родину. Я очень люблю родину! Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь», «Дайте мне на родине любимой, все любя, спокойно умереть». Есенин сам прекрасно осознавал то главное, о чем он пишет, и признавался: «Моя лирика жива одной большой любовью — любовью к родине. Чувство родины — основное в моем творчестве». И по этому разделу, по отношению к родине, Есенин судил всех остальных знаменитых поэтов эпохи. Нисколько не отрицая их талант, национальным поэтом Есенин признавал лишь только себя, отказывая в чувстве родины даже Блоку: «Блок много говорит о родине, но настоящего ощущения родины у него нет», и Маяковскому, которого Есенин называл американцем и отказывал во всяком чутье слова, считая, что у него нет почти ни одной рифмы с «русским лицом», а есть «помесь негра с малоросской». «Знаешь, почему я — поэт, а Маяковский так себе — непонятная профессия? У меня родина есть! У меня — Рязань! — сказал как-то Есенин Эрлиху. — Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же!» За это Есенина любили и любят до сих пор почти все. Секрет этой любви пытались разгадать многие не самые глупые критики. «Чем объясняется чудовищная популярность Есенина? — спрашивал Марков в статье «Легенда Есенина». — Ведь Пушкина так не любят. На Пушкина, не открывая лет по двадцать, ссылаются, указывают, но в глубине души так не любят. Есенин писал хорошие и красивые стихи. Но сколько в русской поэзии красивых и хороших стихов и без есенинских. Народность? Но часто ли вспоминают еще более народного Кольцова? Какую бы заслугу ни приписать Есенину, в русской поэзии найдется поэт, делавший это так же хорошо, а то и лучше». А секрет прост. Именно Есенин смог в максимальной степени выразить то сказочное, порой нежное, порой яростно-темпераментное отношение к родине, которое на всех языках мира зовется патриотизмом.И недаром в среде русского зарубежья Есенин был самым популярным советским писателем. Но даже этой огромной любви все равно не хватило бы, чтобы стать национальным героем и великим поэтом. Есенин жил не только этой любовью, но и всеми страстями и противоречиями своего бешеного сумасшедшего времени. Десять лет его активного творчества (1915 — 1925) пришлись на самый грандиозный перелом и самые страшные годы в истории России. Первая мировая война, две революции, Гражданская война, голод, продразверстка, террор, нэп — и все это на крохотном, по историческим меркам, промежутке времени. От такой ломки корежило мозги и души у всех, даже самых здоровых и флегматичных обывателей. Что уж говорить про поэтов, тонко чувствовавших и остро реагирующих на любые изменения в стране и в мире. А ведь Есенин не просто реагировал. Он пропускал все через себя и выплескивал на страницы великолепные стихи, с таким темпераментом и напором, что доходило до каждого, и у каждого же вызывало самые разнообразные реакции. Мир дал трещину, и трещина эта прошла через сердце поэта. Сам Есенин метался все эти десять лет и шарахался из одной крайности в другую. Вся его поэзия полна противоречий, отражавших как в зеркале все противоречия безумной эпохи. «По дороге идут богомолки…», «Шел Господь пытать людей любовью…», «Троицыно утро, утренний канон…», «Чую радуницу Божью…» — с этими стихами, славящими Бога и красоту сотворенного им мира, Есенин ворвался в литературный мир. Ворвался настолько ярко и убедительно, что был даже принят при императорском дворе, и сам читал свои стихи дочерям Николая II, которым посвятил пророческие и пронзительные стихи: «Все ближе тянет их рукой неодолимой//Туда, где скорбь кладет печаль на лбу//О, помолись, святая Магдалина//За их судьбу». Но вот грянула революция, сначала Февральская, потом Октябрьская, и в яростном упоении от крушения старого мира Есенин отрекается и от Бога, и от веры: «Тело, Христово тело, выплевываю изо рта». Он начинает создавать свой собственный мир и свою собственную религию. Небывалая, фантастическая «Инония», страна, в которую он хотел переселить всю Россию, его собственная утопия и была тем самым миром и той самой верой. Но грандиозный художественный мир Есенина оказался слишком далек от реального, и его не приняли ни там, ни тут, ни справа, ни слева, ни белые, ни красные. Есенин впервые, и может быть единственный раз, понял, что попал впросак, и отразил не мир, а собственные фантазии. О, он исправится, он забудет фантазии, он станет самым жестким реалистом эпохи, но отречение от Бога ему, как и всей стране, не пройдет даром. Постоянно возвращавшаяся глухая тоска по утраченному и отвергнутому прорывалась порой в стихах: «Стыдно мне, что я в Бога верил, горько мне, что не верю теперь». И там же Есенин просил «Чтоб за все за грехи мои тяжкие, за неверие в благодать положили меня в русской рубашке под иконами умирать». Утраченную веру надо было чем-то заменить. Чем? Революцией! Есенин принял ее с восторгом. «Мать моя — родина, я — большевик!» — восклицал Есенин, и лихорадочно писал все новые и новые революционные вещи. «Зовущие зори», «Ленин», «Капитан земли», «Баллада о двадцати шести», «Поэма о 36», «Русь Советская» — любому другому поэту хватило бы и одной из этих вещей, чтобы влиться на веки вечные в стройные ряды большевиков. Но Есенину не верили. «Не приходится скрывать, что «советские» стихи Есенина — самые слабые и самые бледные из его стихов», — с полного одобрения партии, заявляли партийные критики. В партийных функционерах тоже ходили неглупые люди, и стихи они тоже умели читать. И читали наверняка не только «Капитана земли», но и такие строчки: «Говорят, что я большевик, что я рад зауздать землю. О, какой богомаз мой лик начертил, грозовице внемля?» «Веслами отрубленных рук вы гребетесь в страну грядущего». В бешеном упоении, когда впереди предлагалось видеть только счастливое будущее, Есенин бросает тоскливые безнадежные строчки: «Так грустно на земле,//Как будто бы в квартире,//В которой год не мыли, не мели,//Какую-то хреновину в сем мире// Большевики нарочно завели». С восторгом приняв революцию как освежающий грозовой вихрь, ломающий старый мир, и создающий новый, небывалый и непривычный, Есенин вскоре увидел, что этот самый «новый» мир будет еще похуже старого и в его построении будет потеряно столько ценного, хорошего и родного, что ему, Есенину, в нем места не будет. Оттого он и ругался, и жаловался и в стихах, и в письмах: «Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это бл…дское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу, хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу… Теперь, когда от революции остались только х… да трубка, теперь, когда жмут руки тем и лижут ж…, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать… Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь». Яростный мат, в который срывался Есенин, доносился не только до его собеседников, но и до властей, и вполне понятно, что им не было никакого резона держать при себе такого странного неуправляемого «попутчика». Отрекшись и от Бога, и от революции, потеряв старый мир и не приняв нового, разругавшись и с теми, и с другими, Есенин не находит ничего лучшего, как по старой русской привычке спуститься в кабак и залить «глаза вином, чтоб не видеть в лицо роковое, чтоб подумать хоть миг об ином». Скрываясь в кабацком чаду «всю ночь напролет, до зари, я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт». Неустройство и беспокойство души приводят к диким, гремевшим на всю страну, скандалам и дебошам. На Есенина было заведено аж 19 уголовных дел.Но там, где обыватель искал и видел лишь пьяные драки, Есенин черпал источник вдохновения: «И похабничал я, и скандалил, для того, чтобы ярче гореть». «Бесконечные пьяные ночи» привели к появлению изумительного сборника стихов «Москва кабацкая», принесшего Есенину всенародную известность и любовь. Разрывая душу в клочья и раздаривая их читателям, Есенин не только приобретал их безмерную любовь и признательность, но и страшно уставал, настолько, что уже в двадцать шесть лет признавался: «Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым». Это не было голословной рифмой или пустым кокетством, творчество действительно требовало огромного напряжения всех сил. В двадцатые годы, в промежутке между пьяными ночами и дикими разгулами, между многочисленными женщинами и не менее многочисленными скандалами Есенин пишет и выпускает шесть потрясающих поэм, принесших ему всемирную известность и славу: «Пугачев», «Баллада о двадцати шести», «Поэма о 36», «Страна негодяев», «Анна Снегина», «Черный человек». Эти поэмы принесли Есенину славу эпического поэта и поставили его в один ряд с Пушкиным, Некрасовым и Блоком. А кризисы все шли и шли. Кризисы в личной жизни, кризисы в отношениях с властью и коллегами-поэтами, кризис мировоззрения. Не было только творческого кризиса, вопреки утверждениям и нападкам всех врагов и недоброжелателей. И еще одного кризиса не было — кризиса жизни. Жизнь, как и родину, Есенин любил до самого конца: «Будь же ты вовек благословенна, что пришло процвесть и умереть», «Слишком я любил на этом свете все, что душу облекает в плоть», «Оттого и дороги мне люди, что живут со мною на земле», «Я с собой не покончу…» И оттого так странно выглядит его смерть. Так странно… До сих пор…