О чуде новой действительности
В просторном, светлом кабинете дачи писателя Юрия Васильевича Бондарева среди книг, картин, фотографий по-домашнему уютно. Пока хозяин на своем аккуратно прибранном письменном столе все-таки разбирает какие-то бумаги, я оглядываюсь, привыкаю к обстановке. Оттого, что комнату заливает полуденное солнце, выглядит она весело, празднично. А может быть, это мое внутренне состояние так меня «веселит». Ведь я в тех самых стенах, где были написаны «Берег», «Выбор», «Игра», «Искушение» — романы, которые в 70 — 80‑е годы прошедшего века взбудоражили всю страну. Их читали, по ним ставили спектакли, снимали фильмы. Сколько же здесь было передумано, сколько принято непростых решений и пережито творческих озарений. — Позвольте еще раз от всего сердца поздравить вас, Юрий Васильевич, с замечательным юбилеем. Уверен, к моим добрым пожеланиям присоединится огромное количество почитателей вашего удивительного таланта. Хотя вы, наверно, уже устали от поздравлений. — Хлопотное это дело — юбилей. Только с журналистами пришлось встречаться не один десяток раз. Было снято три фильма для телевидения. А ведь я хотел отметить свой день рождения только с несколькими близкими друзьями, в кругу семьи. — Я из того поколения, которое входило в литературу, находясь под огромным впечатлением от ваших военных повестей «Последние залпы», «Батальоны просят огня», романов «Тишина», «Горячий снег». А затем от книг, которые сказали новое слово в русской, советской романистике — «Берег», «Выбор». Ваши романы оказались определенной творческой вершиной в русской литературе второй половины XX века. А раз так, то я и хочу попросить вас поделиться своим пониманием того, что же это за феномен, без которого, как без воздуха, не может обойтись человечество вот уже многие и многие века и название которому «литература»? Когда вас самого впервые вдруг потянуло к писательству? Что послужило толчком к созданию первого произведения? Когда вы осознали, что писательство — это ваше предназначение? — О литературе можно говорить бесконечно. Ибо она является основной частью общемировой культуры. На Западе подъем литературы произошел после Второй мировой войны. В это же время — вплоть до 90-го года — очень сильна была и наша литература, став одной из самых талантливых и высочайших в мире. Расцвет объясним тем, что война всколыхнула весь мир, а после глобальных катаклизмов всегда возникает движение и в искусстве. Таков непреложный закон. После потрясений, связанных с общемировыми событиями, искусство ускоряет движение, ибо человеческие чувства предельно обостряются, и свобода, мужество, жертвенность, ненависть, любовь, святость, нравственность, сопротивление несправедливости начинают являть собою главную ценность жизни. Тогда человек многое совершенно по-иному оценивает. По-моему убеждению, периоды мировых катаклизмов способствуют побуждению человека к познанию истины, свободы и безопасности, к защите от несправедливости. Поиск истины — это необходимое состояние для сохранения человека как феномена и носителя жизни на земле. — Человек еще и духовен. И все проблемы, возникающие в его сердце, идут от духовных смут, духовной неустроенности и духовных заблуждений. — Да, есть духовные составляющие человеческой жизни. Мужество, любовь, самопожертвование — это духовные качества, которые питают совесть и нравственность. Без нравственности немыслимо самопознание и усовершенствование человека, о чем всегда, кстати, говорил Лев Николаевич Толстой. Если же попытаться дать определение литературы единой формулой, то это вторая действительность, созданная человеком. Но действительность не зеркальная, а напоминающая отражение леса в воде. Согласитесь, лес в воде, это не совсем тот лес, который на берегу. Это же какое-то чудо, правда? — Конечно. Появляется другая глубина и самого пейзажа, и нашеговосприятия его. — Литература — это, можно сказать, и есть чудо. Слово «художество» мы довольно часто употребляем. В древнерусском языке «худое» обозначало волшебное, колдовское, чудесное. Откуда это? Мы можем предполагать, что человек жил и многие десятки миллионов лет назад. Об этом говорят предметы, найденные совершенно недавно, возраст которых определяется миллионами лет. На этих предметах изображены телескоп, операция на сердце… И у меня возникает странное чувство, что все уже на Земле было. И технологии, которые нас поражают, и открытия. Существует теория, что на планету уже являлись и все необходимое для нашего существования передали первому человеку. Среди этих жизненно необходимых знаний была и культура, и литература как неотъемлемая ее часть. Потому это и воспринимается как чудо. Теперь и наши чувства как бы культивированы. Например, если мы увидим зверя в лесу, то сначала обязательно срабатывает первобытный инстинкт добытчика. Но я бросил охотиться после того, как увидел плачущего лосенка. Он стоял на подогнутых передних ногах, будто на коленях, перед убитой лосихой, и из глаз его текли слезы. Что нас заставляет в подобных случаях испытывать чувства справедливости, сострадания, жалости? Это воспитывает литература и вообще высокое искусство. — Но то, что происходит сегодня, — это последовательное понижение значимости художественного слова, вообще слова как средства воздействия. Вы посмотрите, как сейчас обращаются с языком, как его коверкают, сколько в печатных текстах и в эфире ненормативной лексики. В то же время литературе истинно художественной и глубоко нравственной чинятся всевозможные препоны. Ее почти не издают или издают крошечными до неприличия тиражами. И все это делается сознательно, целенаправленно. — Совершенно верно. В свои юбилейные дни я получил огромное количество писем от читателей. В нынешних библиотеках, как они пишут, не всегда найдешь нужную книгу. Из одного района жалуются, что во всех библиотеках смогли отыскать лишь несколько моих книг. А их в Советском Союзе издали общим тиражом в двадцать пять миллионов экземпляров. Потребность в нашей литературе есть, люди читают. Правда, вот что грустно — из множества писем только десяток написаны молодыми. В основном читают люди старшего поколения. Молодежь, и в этом вы правы, уже сильно развратили Интернетом, телевизором, коммерческими средствами массовой информации, которые ничего не стесняются показывать, ни о чем не стесняются рассказывать. А в молодые годы все воспринимается чрезвычайно остро и доверчиво. — Юрий Васильевич, вы и представителя вашего поколения вошли в русскую литературу очень жесткими, даже жестокими произведениями, в которых описывалась война со всей ее неприглядностью — кровь, смерть, разрушения, грязь, голод, страдания. Однако они духовно поднимали, возвышали людей. Когда я перечитывал вашу первую повесть, то невольно задавался вопросом: откуда это все у вас, как вы смогли справиться с навалившимся материалом, как это все преодолели, воплотили в художественное произведение? Помню, до чего меня потрясла ваша повесть «Батальоны просят огня». Ведь вы ее написали будучи совершенно молодым человеком. — А вы разве знаете, откуда приходят слова? Все начинается с какого-то одного, возможно случайно услышанного слова. За ним возникает второе, третье, двадцатое и так далее. Невозможно объяснить. Думаю, процесс писания имеет и какое-то мистическое свойство. Лермонтов увидел звездное небо, лучи звезд и ощутил, что они разговаривают. Не представил, не придумал — ощутил! Мне же кажется, что разговаривают и деревья. Три дня назад я смотрел на закат и вдруг заметил, что верхушки елей как-то таинственно, сокровенно и нежно освещены алым угасающим светом. Произошло вдруг слабое шевеление там, вверху, быть может от налетевшего ветерка, и в эту минуту мне почудилось, что в каком-то братском чувстве верхушки елей стали прикасаться друг к другу, будто ласково говорили: «Прощай, солнце, будем ждать счастливого утра». А разве вас не удивляет, когда вы выходите в поле, сказочное разноцветье рассыпанных по его краю цветов? Я хорошо знаю степь, люблю ее, и меня поражает обилие красок, их разнообразие, оттенки. Кем задумана и рождена эта сложность и красота? Вот и наша работа — для самих нас она чаще всего нечто необъяснимое. Проза, я думаю, связана с какими-то внешними, земными толчками. Вы идете по улице и вдруг слышите случайную фразу. Она вас непосредственно не касается, но вы запоминаете ее и даже думаете про себя: как хорошо сказано или, напротив, — как зло сказано. Фраза в вас засела. Вы видите лицо человека, например женское — с правильными чертами, с удивившим вас блеском в глазах, и возникают мысли об этой женщине: кто она, о чем думает, с кем она? Лицо, между прочим, очень о многом говорит. Я, например, по лицу иногда могу угадать профессию человека. — Но удивительно то, что один способен написать «Берег» или «Горячий снег», а другой никогда. В этом заключается неведомое нам, не объяснимое для нас чудо. Это чудо называется «рождение художника». У вас есть завистники? — Один из постыдных пороков в среде художников — это зависть. Превосходство чужого таланта, с одной стороны, порождает чувство соперничества, но с другой, и бессилия, оттого, что невозможно заимствовать чужой талант. И зависть переходит в ненависть. Но заимствовать нельзя не только талант, а и его составляющие — смелость, великодушие, мужество, честность и т.д. Все это уже есть в человеке, в его генах. Все это корнями уходит в дальнюю даль, к прадедам нашим и дальше, дальше… Где-то в роду был человек, который воспринимал, скажем, лес не как дрова, а еще и несколько иначе — тоньше, любовнее, красочнее. У пишущего происходит в определенном возрасте толчок, благодаря которому заложенное очень давно в генах должно пробудиться в заданном состоянии. Я очень обязан своей маме за то, что она с детства приучала нас, своих детей, которых у нее было трое, к литературе. Мама читала нам сказки, детские книги, много рассказывала. Затем мне повезло и со школьной учительницей. Где-то в шестом или седьмом классе она задала написать сочинение на тему, кто как провел лето. На уроке русского языка вдруг зачитала классу мое сочинение, а потом в коридоре она мне сказала: «Юра, у тебя есть литературные способности. Поэтому, когда читаешь книги, то присматривайся, как описывается природа, выстраивается сюжет». Я, конечно, этого не делал, но все-таки и учительница что-то во мне пробудила. Ну а после войны, вечерами отдыхая от не очень трезвых встреч, на которых мы, фронтовики, праздновали Победу (нам после демобилизации заплатили большие деньги за подбитые танки), я написал первый свой рассказ. Так началась эта моя «болезнь», которая продолжается и по сию пору.- После первого рассказа дальнейший путь оказался предопределенным, отказаться от него было уже невозможно? — Да, потом я написал повесть о войне, которая была потеряна.- Значит, первую повесть читатели так и не увидели? — Нет. Она была ученической, но в смысле конфликтов и отношений героев была правдивой. Так что, я думаю, все приходит издалека. Литературный институт, который я закончил, писать никогда и никого не научит. Я был в семинаре Паустовского. До сих пор отношусь к нему с глубоким почтением. Он приучил нас любить слово. И еще вот что было одним из самых главных: Паустовский приучал нас начинать рассказ только тогда, когда мы понимали, что уловили настроение. В тот период у меня было написано много рассказов настроения. Я глубоко убежден, главное для писателя — работать, работать и еще раз работать. Даже тогда, когда этого не очень хочется. Не заставлять себя, нет. Но стол — это магнит. Стоит за него сесть, написать несколько фраз, и они заставляют тебя двигаться дальше, думать. — А страх перед чистым листом бумаги вы испытываете, когда начинаете новое свое произведение? — Одно время я это переживал очень серьезно, месяца два ничего не мог писать. Тогда мне казалось: все, что я делаю, не то и не так. Но потом это состояние прошло. И прошло не через усилие, а как-то плавно, незаметно. Такие периоды пустоты и сомнений, видимо, неизбежны и бывают почти у каждого пишущего.- Можно ваше творчество разделить на три определенных периода. Я понимаю всю условность этого деления, но все-таки. Первый — это военная проза до «Горячего снега». Второй, где война соединена с современной действительностью, «Берег», «Выбор». В третьем периоде вы полностью уходите в «кипучую современность» — «Игра», «Искушение», «Бермудский треугольник», «Без милосердия». — Можно так, конечно, разделить. Хотя война у меня присутствует практически во всех романах. Разве что в самых последних ее нет. И это потому, что сюжеты слишком далеко ушли от того времени.- Но вообще в ваших романах есть две особенности. Всегда потрясающе достоверно описана война и столь же достоверно, проникновенно, сердечно — любовь. — Да, война — всегда потрясение. — Юрий Васильевич, в заключение несколько слов напутствия нашим читателям. — Я хотел бы сказать только одно. Как только человек отстраняется от литературы, он теряет очень многое в самом себе. Потому что литература — не только познание внешнего мира. В первую очередь, это познание самого себя. Если литература никак не воздействует на читателя (а такая есть), это литература пустоты. Поэтому читать надо хорошие книги, находить для этого время, отрывать его даже от сна, от любимого многими телевизора, от Интернета и прочих вещей современной цивилизации, которые рождают в человеке инертность мышления и поступков, ленивое отношение к жизни и ожидание, что кто-то за нас все сделает. Потому любите книгу, великую русскую литературу. Беседа подошла к концу. Нас уже не единожды и настойчиво звали на первый этаж дома к обеденному столу. Мы встали с Юрием Васильевичем с кресел, походили немного по просторному кабинету. И тут я спросил хозяина: — Почему одно окно совсем небольшое и круглое, словно иллюминатор на корабле? — Заметил! — радостно воскликнул Юрий Васильевич. — Точно. Я же в молодости мечтал стать моряком, — и заулыбался. Я тоже чему-то обрадовался. А потом подумал: мечтал быть моряком, стал артиллеристом и писателем. Видимо, Юрию Васильевичу Бондареву было на роду написано — жизнь свою долгую положить на то, чтобы Родину защищать. Вот эту свою заботу он и несет с честью сквозь годы.
