Общество броуновского движения
Сейчас любой разговор так или иначе связан с кризисом, им начинается или им заканчивается. Любой сюжет — хоть на политическую, хоть на социальную, хоть на культурную тему — непременно привязывается к экономике, и хоть каким-то боком увязывается с текущим кризисом. Это уже начинает утомлять, но никуда от этого не денешься. Приходится следовать конъюнктуре. Даже при обсуждении такой, казалось бы, далекой от текущего момента темы, как социально-политическая мобильность и идеологическая лабильность нынешнего российского общества. Когда нечего ломать Кризис ломает стереотипы. В первую очередь. Фокус в том, что в России сейчас ломать нечего. Стереотипы, если они у кого и были, еще не успели ни сформироваться по-настоящему, ни воплотиться в убеждения, идеологию, или, тем паче, модель поведения. В этом смысле — идеологическом смысле, мировоззренческом — Россия к кризису действительно подготовлена лучше прочих. Сменив за прошлый век три общественно-политических модели, побывав в трех разных государственных строях и пережив две радикальные революции, мы как-то само собой привыкли к постоянным изменениям мира и отказались от привычки полагать свое нынешнее состояние единым и неизменным «ныне, и присно, и во веки веков». Изменения в России за последние полтора столетия происходят с такой невообразимой (по историческим меркам) скоростью, что ни одно поколение не уходило на пенсию в условиях, хоть сколь-нибудь схожих с теми, в которых оно вступало в свою сознательную трудовую жизнь. И дети живут уже по иным меркам и стандартам, нежели родители, а про внуков и говорить нечего. Не то, чтобы это доставляло нам особое удовольствие, но мы, можно сказать, уже привыкли к этому. Мы привыкли к постоянным переменам. Нам не страшно знаменитое китайское проклятие: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!». Мы адаптировались к жизни изменчивой и непостоянной. И потому нынешний кризис не вызывает в России какого-то особого потрясения основ бытия, ломки стереотипов и мировоззренческих стандартов. Ну да, увольнения. Ну да, снижение доходов. Ну да, пересмотр всех прежних планов и отказ от прежних амбиций. Первый раз, что ли?! Сколько раз за последние полтораста лет мы через это — и через кое-что покруче — проходили?! Не впервой. Пройдем и в этот раз. При всем недовольстве, раздражении и отборной ругани в России отнюдь не чувствуется того испуга, растерянности и эсхатологического ожидания, что охватили весь цивилизованный западный мир. Вот там — да, там настоящий кризис. Кризис идеологический. Кризис мировоззренческий. Кризис структурный. Именно потому, что там все это — в отличие от России — есть, именно поэтому все это сейчас и ломается. Ломается четкая, хорошо отлаженная за века упорной работы социально-политическая и экономическая структура. Ломается общепризнанная, также отточенная за века, идеология. Ломается давно сформировавшееся, устойчивое, общепринятое мировоззрение, главным пунктиком которого является вера в неизменность и неизбежность прогресса. И вот вера рушится — прогресс остановился. Что делать дальше — не понимает никто. Ведь еще одним пунктиком устоявшегося мировоззрения западного сообщества является вера в идеальность созданной ими системы, которую нельзя уже ни улучшить, ни ухудшить, а можно лишь поддерживать в заданном состоянии. Не получилось. Система валится и крушится прямо на глазах. Отсюда шок. Россию этим шокировать бесполезно. Во-первых, мы все это уже видели и пережили, и совсем даже недавно, при жизни нынешних поколений. А во-вторых, у нас и ломаться-то пока нечему — благо мы построить толком еще ничего не успели после предыдущих ломок и разрушений. Так что шока у нас особого нет. Испуга и растерянности тоже. Стоим, смотрим, чешем в затылке. Ждем, куда все это повернет. Историческое дежавю Еще и потому мы относимся к этому кризису спокойнее, чем на Западе или даже на Востоке, что наше общество сейчас донельзя дифференцировано и раздроблено. И в социальном плане, и в политическом, и в экономическом, и, конечно же, в идеологическом. Нет ни одной структуры, или идеи, вокруг которой могло бы объединиться все общество. Возможно, только футбольные или хоккейные победы способны на короткий миг сплотить страну в едином порыве, или, точнее, экстазе. Но ведь это же несерьезно. А во всем остальном наше общество невероятно сегментировано и разделено. Про общую национальную идею талдычат уже который год, но ничего даже отдаленно похожего на оную идею, на горизонте не просматривается. Ошибаются и властные идеологи, полагающие, что общество вокруг чего-то или кого-то объединено. Ошибаются и оппозиционные идеологи, твердящие, что наше общество донельзя конформно и пассивно и всецело задавлено катком государственной пропаганды. Ничего подобного! У нас сейчас что ни поп, то и батька — каждый сам себе на уме, и никакой мощи государственной пропаганды, и никаких усилий всех телеканалов не хватит, чтобы сформировать единое общественное мнение по поводу хоть чего бы то ни было, хоть самой простейшей вещи. Это невозможно еще и потому, что самый властный верх, сами наши властители дум разделены и раздроблены, как и все остальное общество. Так что даже если кому-то и хочется насадить какую-то единую позицию или, тем паче, идеологию, ничего из этого сейчас не выйдет по одной простой причине — её попросту нет, единой идеологии. Ситуация в сегодняшней России напоминает, как ни странно, эпоху Реформации и Контрреформации в Европе. Тогдашнее европейское общество, включая и элиту, тоже было донельзя раздроблено и сегментировано по всем позициям — и политически, и социально, и экономически, и идеологически. Идеология тогда почти вся целиком завязывалась на религию, и вот по этому принципу прошел самый глубокий и самый принципиальный раскол дотоле единого европейского общества. Безудержный расцвет свободомыслия эпохи Возрождения, сопровождавшийся столь же безудержной вакханалией разврата, оккультизма, неоязычества и колдовства, вызвал к жизни возмущенную реакцию части Европы, несогласной с подобным образом жизни и моделью поведения. Реакция приняла формы лютеранства, протестантизма, кальвинизма и вылилась в общеевропейскую Реформацию. Кому не лень шевелить мозгами, сразу же сообразят, что у нас подобная Реформация прошла под знаменем коммунизма и атеизма, строящихся на обломках православия, самодержавия и народности. Однако Реформация сама породила ответную реакцию другой части Европы, католической, ненавидевшей как сибаритов Возрождения, так и пуритан Реформации. Реакция эта вылилась в движение Контрреформации и породила кровавую эпоху религиозных войн, длившихся почти полтора столетия. Дрались, впрочем, не только по этому поводу, и не только сторонники Писания со сторонниками Предания. Католики резались с гугенотами, сторонники папы со сторонниками королей, города с феодалами, буржуа с дворянами, немецкие князья с германским императором, испанцы с французами, немцы с итальянцами — все воевали против всех; единомыслия и хоть какой-то структурной упорядоченности не было и в помине. А ведь параллельно шло зарождение буржуазии и капитализма, происходило становление национальных государств и представительных органов власти, начиналась эпоха Великих географических открытий и непосредственно вслед за этим — великая европейская эмиграция. От бесконечных ужасов и кровавых гекатомб на родине, европейцы бежали за океан, в поисках лучшей, более спокойной и упорядоченной жизни. Так, в мучительных поисках, сомнениях, метаниях и кровавых муках рождалась и выпестовывалась единая, спокойная и благополучная Европа. По мере остывания горячего европейского котла начиналось упорядочивание броуновского движения людей и идей, и понемногу, шаг за шагом все сводилось и выстраивалось в четкую структуру знакомой нам единообразной Европы. В поисках единообразия Сейчас наше общество в таком же состоянии хаоса и неопределенности, как и общество европейское в XVI-XVII вв. И как Европа от средневековой католической четкости и структурированности переходила через муть и хаос Реформации к ясности и четкости светского либерализма и капитализма, так и Россия от ясности и четкости дореволюционного монархизма через муть и хаос коммунистического и либерального эксперимента переходит… куда? Шут его знает! Этого, похоже, пока никто не знает. Слишком много вариантов, слишком много разнообразных сил, тянущих одеяло на себя. И власть не то что является всего лишь одной из этих сил; как мы уже говорили, она сама раздроблена, разделена и разобщена — точь-в-точь как власти в Европе эпохи Реформации. Единства нет ни по одному вопросу. Скорее наоборот — по любому из них у каждого есть свое мнение. Одни выступают за сохранение России в нынешних границах, другие полагают, что этого слишком много, третьи — что слишком мало. Одни выступают за активное вовлечение Русской православной церкви в общественные и политические дела, другие категорически возражают против этого, третьи полагают дать равные права всем религиям, четвертые — запретить все религии вообще. Одни хотят установления в России либеральной демократии, другие — национальной диктатуры, третьи — православной монархии, четвертые — еще чего-то. И так везде, и так во всем. Как и в помянутой выше Европе, идет война всех против всех. Власти против олигархов, силовиков против либералов, федералов против сепаратистов, губернаторов против мэров, правозащитников против милиции, оппозиции против власти, журналистов против бандитов, либералов против националистов, националистов против мигрантов, православных против язычников, рока против попсы, и т.д. и т.п. — вплоть до бесконечности. Хорошо, что хоть, в отличие от Европы, обходится пока малой кровью. Так что нам сейчас явно не до кризиса. У нас сейчас другие проблемы — разобраться, чего мы хотим и как этого достичь. Каждый предлагает свое. Может быть, удастся найти консенсус. Может быть, грядет большая драка и победитель продиктует свои условия. Может быть, все рассосется само собой. Перед лицом таких проблем и перспектив нынешний кризис является не более чем фоном. А не сутью и содержанием, как у наших бледнолицых братьев и прочих соседей и товарищей по несчастью.
