Певец и знахарь русского слова
«Он воплощал в себе редкую разновидность русскогочеловека… Хрупкие, поэтические, созерцательные натуры… Певцы и знахари,отшельники и сказочники». Так в своей книге «Поэзия. Судьба. Россия»Станислав Куняев характеризовал нашего земляка — выдающегося поэта Ф. Г. Сухова. Его 90-летие уже отпраздновали ныне. Но не только в юбилейные дни стоит помнить, что с уходом Федора Григорьевича мы лишились еще и одного из хранителей русского Слова. По воспоминаниям коллег, он считал однимиз призваний литературы — беречь от испоганивания язык. Так и говорил:это проблема экологическая. В год своей смерти выступил в «ЛитературнойРоссии» со статьей в защиту русской речи, поставив в центр бурнойдискуссии больной вопрос. Не однажды поднимал его и на страницах местных изданий. Видел бы, слышал бы Федор Григорьевич, что сегодня происходитс бесценным нашим достоянием… Об уроках отношения Поэта к родному языку мы беседовали с дочерью Сухова Еленой Федоровной, доцентом кафедрывосточных языков ННГУ. Не диалект, а реликт — Федор Григорьевич был одарен филологически и получил очень хорошее образование в Литературном институте, знал несколько языков. Среди его настольных книг — «Изборник» с произведениямилитературы Древней Руси. Словарь Даля он знал вдоль и поперек. По егомнению, тот как нельзя лучше отражал лексику, что бытовала еще в русской деревне во второй половине ХХ века. Сухов считал: язык, на котором говорили наши селяне, никакой не диалект. И мне довелось убедиться в его правоте. Приведу один пример. Мы привыкли считать, что деревенские бабушки, упорно ставя ударение на второй слог в слове«магазин», демонстрируют свою безграмотность и бестолковость. Меня этотоже когда-то раздражало. И вот в качестве специалиста, получившегоуниверситетское образование, знающего в числе прочего арабский язык,я обнаружила: а «безграмотные» старушки-то правы! Именно так, какговорят они, звучит в первоисточникезаимствованное из арабского «магазин». Одно из его значений — склады,торговые лавки. Наверняка на Макарьевской ярмарке в стародавние временанаши предки слышали от восточных торговцев это слово в истинном егопроизношении. И сами стали его употреблять гораздо раньше того, какпришло оно в литературную русскую речь уже через французскийи с ударением на последнем слоге. Исследованием сложной исторической жизни слова отец увлекся еще во время учебы в Литературном институте, имеявозможность общаться с выдающимся лингвистом А. А. Реформатским,занимавшимся сравнительным языкознанием. Сознавая с научной позициидолгий путь русской лексики из древних истоков в речь сельских людей,Федор Григорьевич никогда не стыдился своих деревенских корней. Не стеснялся «оканья», не старался от него избавиться. А уж как использовал богатства русскойречи в своей поэзии! Поиск точного и выразительного слова был сутью егоработы. Сухов жизнь положил на то, чтобы открывать его в незатертом виде, придавать новые оттенки эмоции и смысла. Те обороты в его стихах, которые кажутся просторечными, когда начинаешь выяснять их генезис,оказываются древними. Просто, вытесненные новой лексикой, остались они в обиходе только сельских старух. Табу Сухова К таким носителям исконного русскогоязыка относилась и мать Федора Григорьевича, моя бабушка. Она не имелаобразования, но именно на ее речь часто ссылался отец. Обычная длястудентов-филологов формулировка просьбы «надень сапоги, надень платок»для этой сельской женщины смешна. Она скажет иначе — точнее: «обуй,повяжи, накинь». Сухов родился и вырос в семье староверов, людей строгих устоев. У них не допускалось, например, употребление бранных слов. И Федор Григорьевич никогда не ругался матом. Уж не знаю, как обходился он без крепких выражений на войне, но, видимо, табу впечаталось в его сознание с детства крепко. Бывало, выражая неудовольствие моим поведением, самое обидное слово, которое он позволял себе в сердцах, было «неудобица». То есть неподдающаяся, вроде той земли, что не вспашешь. Вообще на крестьянский труд он смотрелс благоговением, пожалуй, даже идеализируя его. Сам он по природе своейне был приспособлен к тяжелой работе на земле и мог лишь восхищатьсятеми, у кого дело, требующее недюжинных физических усилий, сноровки, спорилось в руках. Ему было дано другое. Вся жизнь Сухова была в поэзии, вне которой мало что его интересовало. В своем деле, я считаю, он достигсовершенства, отточив язык настолько, что с его помощью сотворилуникальную поэтику. Проникнуть в глубины ее дано не каждому. По жизни Федор Григорьевич был аскетом. Есть черный хлеб — и хватит. Творческой работой мог заниматься в любых, даже самых неподходящих для этого условиях. Пристроит на колене тетрадь и пишет. А писал он каждый день. Из материального только книги былиобъектом его жадного интереса. Очередная новинка, попавшая в руки,подвергалась ревностному профессиональному разбору. И уж не прощаласьмалейшая языковая небрежность. За безграмотность многим доставалось, не щадил он и живых классиков отечественной литературы. За прямоту, неспособность подлаживаться Сухову мстили. Евтушенко, составив антологию поэзии,из всего обилия столичных публикаций Федора Григорьевича выбрал строкиего драмы об Аввакуме «Красная палата», стилизованные под частушку.А об авторе написал: самородок из волжской деревни. Обидно и совершенно несправедливо. Скудеющая кладовая С началом перестройки в речь хлынулгрязный словесный вал. Защите родного языка Федор Григорьевич посвятилсвое выступление на съезде российских писателей. Тревога, которую онзабил тогда, не была напрасной. Несмотря на предпринимаемые шаги, радикального улучшения мы так и не видим. В русской деревне теперь говорят еще безобразнее, чем в городе: телевизор сделал своедело. Когда я набираю стихи Сухова на компьютере, половина словподчеркивается красным — машина не знает такой лексики. Речь, которуюпоэт любил, малопонятна новым поколениям. Издавая адресованную детямкнижечку Федора Григорьевича, мы вынуждены были сопроводить ее тексттолкованием слов, которые так стремительно превратились в архаику. Наблюдая то, что происходит в современной поэзии, понимаешь: все меньше истинных носителей русского языка. Тех,кто его глубоко знает и тонко чувствует. Слушая эти печальные и вполне справедливые сетования дочери замечательного поэта, вспоминаю строки Сухова, «певца и знахаря» родной нашей речи: Только доброе семя прозябнет, А недоброе сгинет в земле. Перезимуй же, посеянное поэтом великое слово! Взойди, когда минут выстудившие нашу речь сквозняки времени!
