Попить чайку у Буревестника
На известной картине, изображающей встречу Сталина и Горького в особняке Рябушинского, в центре внимания — сын Горького Максим. В порыве вдохновения он поднялся над столом с простертой вверх рукой. Зритель может подумать, что именно Максим читал в этот вечер сказку отца «Девушка и смерть».В действительности все обстояло несколько иначе. Об этом мне рассказал присутствовавшей на встрече, но не попавший на полотно пасынок Алексея Толстого, доктор физико-математических наук Федор Федорович Волькенштейн у себя дома, в высотке на Красной Пресне в 60‑е годы.Вот как было на самом деле.* * *На Малую Никитскую нагрянули в этот вечер проездом, по дороге в Кремль. Пропустить с морозца чашечку чайку. Хотя на дворе стояло только еще 11 октября 1931 года, но ветер подхватывал прохожих под микитки и заставлял ускорить ходьбу.Чайку, а то и чего покрепче …Неофициальный характер визита подчеркивал и смешанный состав компании: Сталин и Ворошилов в шинельках, а рядом с ними — рабоче-крестьянский граф в дородной шубе на меху.- А это вот мой Фефа, — представил Толстой высоким гостям своего пасынка Федора, невесть по какой причине затесавшегося в эту компанию. Причем фамилия отца Фефы адвоката Волькенштейна произносилось с демонстративно-игривым игнорированием мягкого звука: Волкенштейн…Не знавший, куда девать покрасневшие руки, длинно торчащие из рукавов френчика, похожий на подростка Фефа растерянно озирался по сторонам. Он знал, Сталин преподнес великому пролетарскому писателю этот шикарный дворец, некогда принадлежавший миллионеру Рябушинскому.Чувствовал себя Фефа явно не в своей тарелке. Шутка сказать — в доме Горького! Но у скованности была и еще одна причина. Неожиданно позвонивший Толстому Петр Петрович Крючков предупредил: Иосиф Виссарионович собирает у Горького совсем узкий круг приглашенных. Разговор сугубо деловой. Но, чтобы немного разрядить официальную обстановку, решили пригласить кого-то из детей Толстого.Пока взрослые беседовали о делах на своем скучном диване, Фефа двигался вдоль бесконечной, как ему казалось, череды книжных шкафов, набитых литературой по самым разнообразным отраслям знания… Вдруг вспомнился рассказ отчима о том, что Горький долгое время почему-то отбивался от предложения вождя о поселении в этом дворце, в то время как тысячи трудящихся поселены, как он выразился, в хлевах.Взрослые на диване все еще тянули скучнейший разговор о каких-то рапповцах. Вообще-то говоря, Фефа уже знал, что рапповцы — это плохо, а попутчики — хорошо. Но только первые пишут правильно, но из рук вон плохо, а другие, наоборот, пишут хорошо, но неправильно. И еще он знал, что рапповцы — злые. Про отчима пишут, что он носитель ужасной буржуазной опасности …Тем временем со стола убрали все лишнее и появились бутылки и закуска. Забирая в свои руки нить разговора, Сталин предложил: «Давайте лучше почитаем хорошую литературу». И, как бы отрезая возможность дальнейших дискуссий, предложил Крючкову принести сказку Горького «Девушка и смерть».Хозяин засмущался, закашлялся в кулак: зачем вспоминать такую старину? Но Крючков уже принес сборник «Тарабора».- И когда же это сочинение написано? — спросил Сталин.- Дай Бог памяти, в одна тысяча восемьсот девяносто втором году.- А что, так и не печатали нигде с тех пор?Горький сразу понял все. Сталин отлично знал, что сказка «Девушка и смерть» была напечатана в 1917 году, и не где-нибудь, а в газетке «Новая жизнь», которую Горький начал выпускать после Октября в компании с друзьями-меньшевиками. В ней крепко доставалось большевикам, не исключая и самого Ленина, за преждевременный и крайне опасный эксперимент над Россией.Естественно, газету пришлось прихлопнуть в 1918‑м.Что же касается самой сказки, то она не содержала ничего крамольного.Горький медленно, словно нехотя произносил первые строки — как по деревне ехал царь с войны: «Едет — черной злобой сердце точит!..» Но кульминационные строки читал уже с пафосом.Громко несколько раз похлопав в ладоши, Сталин вынул из левого грудного кармана френча толстый остроочиненный карандаш и написал на последней странице: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете (любовь побеждает смерть)». И.Сталин» 11/Х‑31 г.».Горький покраснел, как мальчишка, который отлично понимает, что получил похвалу.Аплодировали все. Особенно восторженно Фефа. Но только два человека поняли, что это лишь начало извилистого, как тропа в лесу, диалога, смысл которого смогут понять опять-таки только они двое. Да и то не совсем одинаково. Причем один из них, словно выполняя строго намеченную заранее задачу., будет с наибольшей силой стремиться к тому, чтобы максимально преодолеть эту неодинаковость, опасную уже тем, что она может разрастаться как какое-то неуправляемое растение Говорил же Горький не раз Ильичу: «Все мы, художники, немного невменяемые люди». Вот эту невменяемость Сталин определил для себя как главного врага, которого надо победить во что бы то ни стало. И тогда литература станет другой, такой, какой она была нужна ему. Управляемой!- Говорите, написано еще в девяносто втором? — переспросил Сталин. — Одновременно с «Макаром Чудрой»? Так в следующем году, насколько бы плохо я ни разбирался в арифметике, сорокалетие? Надо полагать, братья-писатели не упустят возможность достойно отметить своего старейшину!- Ну, конечно, — мрачно буркнул Горький. — Сколько угодно найдется у нас-то, в России, горе-сочинителей, кои поболе, нежели чернил, изводят других жидкостей спиритуозного характера. Таким только дай повод пошумствовать! Кстати, на это бы нам с вами, дорогой Иосиф Виссарионович, стоило обратить особое внимание.Сталин благодарно, понимающе кивнул головой: уже завязываются отдельные узелки совместных действий Союза писателей и руководства. — «И, чтоб закончить, — продолжил Горький, — голову кладу на отсечение: нигде и никогда не отмечался такой, с позволения сказать, юбилей одного писателя. Что-то никак не могу представить, чтобы главный Лев нашей литературы и её гордость устраивал застолье где-нибудь в «Славянском базаре» по случаю первой публикации «Детства».Чтение разрядило обстановку, но беспокойство, как маленькая ледышечка на донышке души, давало знать о себе. Для Сталина важно было: помнит или совсем забыл Горький ту статейку, которую с пылу с жару выдал против него начинающий публицист Сталин в газете «Рабочий путь»? Вокруг поговаривали, что так грубо против Горького еще никто не выступал никогда. Автор безоговорочно причислил писателя к гнилым интеллигентам, дезертирующим из рядов революционеров в черную рать «Бурцевых-Сувориных». Уже само сопоставление с подобными монстрами продажной журналистики, действующими по принципу «Чего изволите?», звучало как оскорбление. А далее предрекал Горькому участь духовного «мертвеца», прозябающего в архиве истории.Статья в газете «Рабочий путь» 20 октября/2 ноября 1917 года шла без подписи, как редакционная. Но кто же в сравнительно узком кругу петербургской социал-демократической интеллигенции не смог бы определить автора, тем более что такой погромный стиль был совершенно не принят в столице. А уж о Горьком так хамски не писал никто из его самых заклятых врагов! Да мало кто оперировал и столь архаичными заголовками библейского толка: «Окружили мя телицы мнози тучны». Все довольно сильно отдавало туруханской замшелой глухоманью, где Сталину приходилось протирать бока в течение пяти лет.Вот теперь ему важно было уловить своим собачьим политическим нюхом, осталось ли что-то в сознании Горького спустя годы, не сохранил ли тот хоть остатков личной обиды. (Ведь сам-то Сталин никому ничего не прощал). Но в Горьком ничто не выдавало обиженного человека.Вновь поворачивая руль разговора к современности, Сталин примирительно закончил:- Вы совершенно правы, Алексей Максимович! Скромность — важнейшее качество руководителя. Но стоит ли юбилей воспринимать так вот уж односторонне. Это же мощнейший стимул для пробуждения и роста молодняка. Почему мы привыкли говорить — дурной пример заразителен? Пусть заразителен будет и пример хороший!- Да, но и все-таки юбилей — это очень мешает работать!По ходу разговора Горький начал испытывать странное ощущение: как будто его совсем незаметно, по-доброму, но все же начинали обволакивать незримой пеленой каких-то бесконечных благодеяний, в которых он вовсе не нуждался, благодеяний, как бы весьма естественных, но автоматически накладывающих на тебя какие-то ответные обязательства…Знать бы Горькому, сколь недалек он от истины! А вождя планы одолевали воистину наполеоновские! Переименование этого старого купеческого Нижнего в социалистический город Горький. Награждение Самого орденом Ленина. Создание Института мировой литературы опять же имени Горького под его руководством. Писательский дачный поселок Переделкино под Москвой. Всего сразу и не упомнишь…Перебирая мысленно весь этот грандиозный план чествования, какого не удостаивался еще ни один писатель в мире, он даже наедине с собой не хотел выдвигать на первый план то, что внутренне свербило больше всего. КНИГА. Книга о нем, великом кормчем всего международного пролетариата, о вожде, на глазах всего мира превращающем старую лапотную Русь в передовую державу человечества.- Петр Петрович, передайте-ка мне сказочку Алексея Максимовича!Сказал с иронией: «Мы, большевики, все-таки не можем без бюрократизма. Все привыкли заканчивать резолюциями». И прямо поверх текста сказки размашисто и четко написал: «ЭТА ШТУКА СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ «ФАУСТ» ГЕТЕ. Любовь побеждает смерть. 11.Х.31 г. И.СТАЛИН».Горький покраснел, как мальчишка, получивший незаслуженную похвалу. «Ну, уж вы, Иосиф Виссарионович!..» — и развел руками. * * *Конечно, никто не мог предсказать, как все повернется потом. Спустя годы, просматривая макет книги Горького «Стихотворения», намеченной к выпуску в 1951 году, Сталин в гневе перечеркнул фотографию, где на диване — Ворошилов, Горький и он сам. Перечеркнул и несколькими чертами надпись о том, что сказочка сильнее, чем «Фауст» Гете.А предшествовали этому события, наглядно показывавшие, что многое в период подготовки и проведения писательского съезда пошло совсем не по сталинскому сценарию. Неожиданный выпад Горького против тех, кто стремится возвышать роль личности в умалении роли масс. И сенсационный доклад Бухарина, поставившего Бориса Пастернака выше Маяковского с его устаревшей агитационностью. Наконец — письма Горького в ЦК и Сталину лично об отставке…А смерть самого Горького падет на назначенный Сталиным день — 18 июня 1936 года. День солнечного затмения…
