Своими словами
Скромный гений – именно так можно сказать про нижегородцаОлега Макошу. Его имя прогремело на всю страну после того, как он сталобладателем специальной литературной премии, присуждённой престижнымамериканским журналом.Самое интересное, что Олег – не профессиональный писатель.Раньше он работал слесарем в трамвайном депо. Наверное, поэтому герои рассказовМакоши – простые работяги: слесари, сталевары, токари, каменщики, пекари.Сейчас его проза очень популярна в Интернете. Олега Макошуназывают сетевым писателем.Свой писательский талант Олег Макоша обнаружил достаточнопоздно. Первый рассказ он написал в 42 года. Это было 1 января 2009 года –такую дату нетрудно запомнить. Да и произведение было написано соответствующее– «Учебное пособие алкоголика». Оно состояло из 20 частей, в которых подробноописывалось, как, где и с кем надо выпивать.– Не секрет, что работяги у нас пьют: в гаражах, настройках, на заводах и т. д. Вот и я – очень сильно. Несколько раз лечился,несколько раз завязывал, развязывал – и так до бесконечности. Потом бросил.Процесс этот был долгим и мучительным. Вот и написал этот текст. Онюмористический, конечно, и антиалкогольный. Надеюсь, милосердный исострадательный, – рассказал Олег Макоша.По признанию писателя, всё произведение основывалось на еголичном опыте. Пишет Олег в основном про жизнь, которая его окружает.– Я пишу о том, что вижу. За свою жизнь кем только не был: иэлектриком, и строителем, и слесарем-механиком – словом, рабочим человеком. Япривык крутить гайки, поэтому пишу о тех, кто работал рядом со мной, – пояснилнаш собеседник.Второй его рассказ был посвящён родному депо. Он назывался«Джонни Депо». Правда, о голливудском актёре в нём нет ни строчки. Все герои –бывшие коллеги Олега Макоши, со своими непростыми характерами и человеческимислабостями.По словам Олега, практически все стены комнаты отдыха в депобыли увешаны постерами Джонни Деппа в образе Джека Воробья из голливудскогофильма «Пираты Карибского моря». Отсюда и название произведения.– В трамвайном депо я работал исполняющим обязанностимастера смены, подписывал вагоны в линию. Главный инженер мне говорил: «У тебяза спиной 40 человек, если что – сядешь надолго». Вагоны уходили за моейподписью и ни разу не возвращались с линии с поломкой. И я не скрою, чтогоржусь этим. Когда к тебе приезжал сломанный вагон, а от тебя уходил в рейсотремонтированным, это вызывало во мне чувство удовлетворения. Поэзия рабочеготруда никуда не пропала, она существует, – уверен Макоша.Олег считает, что советские авторы правильно делали, славялюдей труда.– Для меня, человека, выросшего в СССР, работа – это назаводе, на фабрике, за станком, с кувалдой, у мартена. Не перепродажа и неперекладывание бумажек. Я заканчивал смену, приходил в душ, вода с меня теклачёрная. Наваливалась приятная усталость – и отпускало, – рассказал нашсобеседник.А ведь у Олега Макоши нет никакого высшего образования. Онокончил 10 классов. После окончания школы ушёл в армию, потом стал работать.Причём, как признаётся Олег, профессии всегда были рабочие: электрик, слесарь,строитель, охранник.Макоша говорит, что любит писать про рабочий класс.– Меня всегда окружали люди труда, да и сейчас окружают.Пишу о том, что вижу и что помню. Мне почти и выдумывать ничего не приходится:память хранит множество сюжетов – как забавных, так и трагичных. И обыденных –их, кстати, больше всего. Жизнь вообще обыденна, тем и прекрасна. Не помню, укого читал: мол, сюжеты буквально валяются под ногами. В принципе, так и есть.Не нужно ничего подглядывать, достаточно жить в своём времени и восприниматьлюдей как продолжение себя. Другие – это не ад, как говорил Сартр, другие – этотакие же ты. От себя хочется добавить – только лучше, – уверен герой.Сегодня в копилке Олега Макоши около 300 рассказов.Несколько лет назад он узнал в Интернете о том, что американский русскоязычныйжурнал «Флорида» проводит конкурс коротких рассказов. Нижегородец решил в нёмпоучаствовать. С тех пор он стал постоянным автором журнала и два раза в годотправляет туда свои произведения. Первый рассказ, который напечатали вжурнале, назывался «Тётя Мотя» и был посвящён художнице, которая работает наБольшой Покровской.По словам Макоши, американцы имеют весьма отдалённоепредставление о нашей жизни. Они даже не в курсе, что есть такой город НижнийНовгород, и называют его жителей новгородцами.– Они вообще плохо себе представляют нашу реальную жизнь.Они считают, что я слишком мрачно пишу, а я, наоборот, идеализирую. Нашареальная жизнь страшнее в миллионы раз. Редактор в письмах упрекает меня в том,что я пишу мрачно и суицидально, и просит, чтобы писал празднично. Но я специальноничего не нагнетаю. Я просто не вижу ничего праздничного в реальной жизни, –сказал писатель.В конце 2012 года стало известно, что американский журналприсудил нижегородцу премию в размере 300 долларов. Сам Олег не берётся судитьо справедливости присуждения премии.Макоша распорядился ею просто – заплатил за квартиру, гараж.– Там было всего-то лишь 9 тысяч рублей, – говорит Олег. –Деньги сами рассосались. Поесть купил – и нет денег.Лет пять назад Олег устроился работать продавцом в книжныймагазин.– Я увидел объявление в газете, что требуется продавец вкнижный магазин, и пошёл, – вспоминает Макоша.Хотя, как признаётся писатель, расставаться с родным депобыло сложно.– Я уважал свою работу и людей, с которыми работал. Но нужнобыло менять поле деятельности, – добавил собеседник.Не так давно из книжного магазина Макоша ушёл. Говорит,надоело. Сейчас работает в детском саду сторожем и дворником. Подрабатывает в«Кладовке». Свою должность называет «музейная старушка».Возможно, смена деятельности связана с поиском героев. Можетбыть, кто-нибудь из посетителей или коллег станет героями рассказов Макоши.Про жизнь«Я люблю всё, что течёт, всё, что заключает в себе время ипреображение, что возвращает нас к началу, которое никогда не кончается:неистовство пророков, непристойность, в которой торжествует экстаз, мудростьфанатика, священника с его резиновой литанией, похабные слова шлюхи, плевок,который уносит сточная вода, материнское молоко и горький мёд матки – всё, чтотечёт, тает, растворяется или растворяет; я люблю весь этот гной и грязь,текущие, очищающиеся и забывающие свою природу на этом длинном пути к смерти иразложению».Генри МиллерДом в лесу у озераНебольшое озерцо с подводными холодными ключами, рыбой ипрозрачной водой. Вокруг деревья, солнце играет в листве, потом луч падает вводу, отскакивает и ударяет в глаза смотрящему – стоишь зажмурившись. Чуть встороне бревенчатый дом, сложенный из жёлтых, как деревенское сливочное масло,столетних сосен. Стоит уверенно на фундаменте из неровных красных камней непонятногопроисхождения. Крыша крыта железом (зелёного цвета), торчит кирпичнаяпрямоугольная труба, рядом ещё одна, поменьше – круглая с зонтиком. Широкаянезастеклённая веранда обшита обрезной струганой доской. С веранды видномаленькую пристань у воды и средних размеров вёсельную лодку. Правее сарай,видимо, в нём живут всяческие полезные мелочи и/или подвесной лодочныймоторчик, канистры с соляркой, инструмент. В добротной конуре собака – мощныйкавказец. А в доме ещё две: чау-чау и терьер. В траве лежит велосипед, надоподнять и завести в сарай. Чуть не забыл, на веранде – корзины с грибами,удочки, раскрытая книжка на столе, ветер листает, переворачивает страницу, гдеГек уговаривает Тома идти ночью на кладбище сводить бородавки. Том соглашается.Расписание такое.Просыпаются они пораньше, умываются на озере, ставят самовар(непременно самовар) и пьют чай с белым хлебом, мёдом. Она смеётся и, закрываякнигу, говорит:– Чук Сойер и Гек Финн.Читала и то, и другое (и Твена, и Гайдара). Сидят, решают,что будут делать: рыбачить, собирать грибы, кататься на велосипедах, гулять.Она говорит, что за грибами ходили вчера, а на рыбалку два дня назад. Онотвечает: хорошо, тогда давай весь день читать друг другу вслух Толстого и питьчай. Гонять чаи за столом на веранде. И рисовать, добавляет она, я будурисовать. Белку, я вчера видела белку, что живёт неподалеку, приходила в гости,вот её-то я и нарисую. Но где её сейчас-то взять, возражает он. Мы её позовём,зверёныш придёт, сядет, будет позировать. Ты читай, а я буду рисовать. Самоеудивительное, что так и происходит: прилетает белка, распушив хвост, садится настол и начинает позировать. Вот видишь, я же предупреждала? Дай быстрее цветныекарандаши. Конечно, предупреждала, а я что, не верил? Не верил. Верил. Смеются.А потом они будут готовить еду и спорить (с радостью илюбовью взаимных уступок), сварить летние щи и этим ограничиться илиприготовить полный обед. На два куверта. На десять. Ага, на сто десять. Чтотвой Толстой, засмеётся она, что Кити? Готовила щи? Осторожно, не порежься,просит он, улыбаясь. Толстой – нормально, можно сказать, хорошо. А Кити и тоголучше. Вечером сыграем в шахматы? В шахматы? Боже! Давай лучше в шашки.Ага-ага, давно не брал я в руки шашек. Скажи ещё в «дурачка». Смотри, упала редиска,давай всё-таки щи? Давай! Давай и то, и другое. И полный обед, и щи? Да. Такэто одно и то же. То же? То же, да.И редиска поднимается с пола веранды, и ставится чайник, иваренье тонкой струйкой проливается на столешницу и засыхает. Слижи – она макаетпалец в лужицу и протягивает, он слизывает. И это может длиться вечно, такдолго, как мы сами того захотим. День будет перетекать в ночь и обратно, икаждое утро будет лучше предыдущего, и дети будут расти, и все беды обойдутэтот дом стороной – им здесь не рады, а те, что заглянут, уйдут ни с чем по тойже причине.Потому что жизнь – прекрасна.Хотя бы чужая. Хотя бы в мечтах.Открытые двериОна так не хотела со мной работать, что плакала. Ушла вовторой малый зал, присела у нижней полки с книгами и заревела. Хотя с самогопоявления в нашем небольшом коллективе Изольды Тихоновны было понятно: кончитсявсё перетасовкой смен. Администратор Снежана Петровна так и заявила: мол, кактолько Изольда войдёт во вкус, тут же её с Петей поставим, а Любу – с тобой. Ивот теперь, когда до открытия магазина осталось двенадцать с половиной минут,Люба сидит на корточках во втором зале и рыдает. Любаня, говорю я робко, неплачь, и прячусь за стеллаж. А я не плачу, отвечает Люба и хлюпает носом. Ейдвадцать два года, и мир кажется изобретённым персонально для неё. Я хороший,говорю, со мной можно работать (вру, мне удобнее одному). Хочу с Петей,продолжает плакать Люба. Давай я буду весь день тихо сидеть в уголке и ни с кемне разговаривать, а ты делай что хочешь? Хочу, чтобы ты позвонил Снежане идовёл до её сведения наши требования, нельзя молчать! Какие требования, Люба?Такие – заканчивает на высокой ноте. Хорошо. Звоню Снежане Петровне, и онаторжественно обещает самым тщательным образом обдумать Любино предложение вернутьвсё на круги своя. Любу к Пете, а меня ко мне, плюс Изольду Тихоновну. А теперьоткрывайтесь уже, просит администратор. Я смотрю на часы, открыться надо былочетыре минуты назад. С другой стороны, никто в дверь и не рвётся. «В чём смыслперестановки?» – задаёт Люба вечный вопрос после того, как я поворачиваю ключ взамке. Понимаешь, начинаю я не менее вечную волынку, они считают, что в сменедолжен быть молодой человек и не очень молодой человек, обременённый изряднымколичеством жизненного опыта. Кто – «они»? Враги, конечно. Вот-вот. Ну, а чтоты хотела? Ничего, в других магазинах сплошная молодёжь, и всех это устраивает…Так мы и работаем почти весь день. Люба сидит на стуле вмалом зале, а когда приходят покупатели, встаёт и отводит их к полкам. Я молочуза кассой. Иногда выныриваю в зал, и тогда Люба приглядывает за моим рабочимместом. Потом обедаем по очереди, а потом является водитель «ГАЗели». В данном конкретном случае он, может, водитель«Рено Логан», но всё равно – водитель «ГАЗели». «Михаил Бродский есть?» –интересуется. Нет, отвечаю я (в голове отдаётся – Боярский). Некоторое времямолчим. «А кто это?» – спрашиваю в свою очередь. Известный писатель, диссидент– водитель торжественно ухмыляется. «Может, Иосиф?» – иду я на попятный. ВродеМихаил, настаивает водитель. Михаила нет. Ладно, может и Иосиф, покажите. «Ачто бы вы хотели?» – «А что есть?» Мы идём к полке с поэзией, и я показываюводителю сначала малое собрание сочинений в одном томе, потом пару книг,копирующих американские издания гения, и наконец пяток в мягком переплёте. Не,мне не стихи, не соглашается мужик. А что? Ну… как его… Вот эссе, протягиваю«Меньше единицы», есть пьеса… Водитель листает, смотрит на меня, на стену, вогромное окно, что у нас выходит на драмтеатр. А это… Я жду. О нём что-нибудьесть? Есть, отвечаю. Что? Любань, прошу, покажи человеку Бродского в ЖЗЛ.Водитель уходит с Любой в малый зал, а я возвращаюсь к кассе, присаживаюсь вкресло. Слышу, как Люба снимает с полки книгу, как мужик листает. Черезнесколько секунд ставит на место. Ясно себе это представляю. Появляется впроёме стены, приближается ко мне, улыбается криво. Говорит: не, всё-такиМихаил. Подмигивает и уходит. Напарница моя появляется. Пока не закроешь однудверь, не откроешь следующую, резюмирует она. Да? Да. Я думаю над её словами имысленно соглашаюсь. Это нас как-то сближает.Как ломали домаДа так и ломали. Врезал бульдозерист железной щербатой«бабой» и разнёс вдребезги. Домик – двухэтажный, мы жили на первом, а друганмой Вовка Петров – на втором. Там вообще все друг друга знали: два подъезда,два этажа, по четыре квартиры на площадке, это получается шестнадцать семей.Напротив дома сараи, на некоторых голубятни на крышах, рядом лавки и стол дляигры в домино. Въезд во двор охранялся забором с навечно закрытыми воротами, нооткрытой калиткой. Забор из кованых, много раз крашенных вертикальных прутьев.Когда мне было года четыре, я просунул между ними голову и не смог вытащитьобратно. Орал до тех пор, пока не пришёл отец и не освободил меня. Весь двордолго ржал. Мы там болтались, за этим забором, изолированные от проезжей части,целыми днями летом на попечении кого ни попадя. То есть любых старшихтоварищей.Самая младшая сестра моей мамы со своимиподружками-школьницами, дворник дядя Фарук, тётя Римма Ручеёк из четвёртойквартиры – вот были наши воспитатели. И никто не жаловался, все жили изанимались своими делами: взрослые работали, дети росли.По выходным приходил точильщик с таким аппаратом, где ногойжмёшь на педаль, и точильный камень крутится. Бабушка выносила ему ножи иножницы. Ещё приходили стекольщик, лудильщик и скупщик всякой рухляди. Все ониорали под окнами во дворе примерно такое: «Точу, лужу, паяю, починяю кастрюли,сковородки, самовары и вентиляторы». Или «Покупаю старые вещи: одежду, посуду,прочую хлабидень и мёртвые души». На самом деле я плохо помню и сейчас, скорее,сочиняю, чем воспроизвожу дословно. А с другой стороны дома, наасфальтированной дороге, ближе к обочине, во второй половине дня можно былоподобрать конские каштаны и слепить мячик. Играть им в футбол, кидаться.Я ещё застал гужевой транспорт, катание яиц в песочнице наПасху, демонстрацию на Первомай, милиционера-регулировщика в белых крагах сжезлом и милиционера на вышке (или это один и тот же?) на перекрёстке. Честноеслово.А потом дома начали ломать и всех, кто в них жил, расселять.То есть сначала стали строить вокруг новые. Между старыми и близко друг кдругу. Из окон соседних домов можно переплёвываться. А потом расселять иломать. Тётушке моей предложили на выбор три квартиры, она остановилась натрёхкомнатной в кирпичном доме на соседней улице. Привыкла к району. Хорошаяквартира, спасибо старому дому. Две комнаты за счёт печей, коридора и парычуланов превратились в три. С балконом и лоджией. Метр в метр, как обещали. Япришёл, посмотрел – класс! Потом сходил, несколько раз сфотографировал старыйдом. Потом его сломали, буквально через день. Снесли сараи, забор, в котором уменя голова застревала, и гараж дяди Вани Никифорова. Всё заасфальтировали. Я напечаталфотографии и внимательно их разглядел.Мне много раз рассказывали, как охраняемые автоматчикамипленные немецкие солдаты строили подобные дома в нашем тыловом городе в новыхокраинных районах. Двухэтажные, как я уже говорил, с засыпными стенами, безванн, с печным отоплением, странного жёлтого цвета, с крошечными комнатками,чуланчиками и подполом на первом этаже. Как они радовали людей после войны,когда люди переезжали в них из землянок. Многие мои товарищи выросли там. Я исам провёл почти всё детство в таком доме, в том, который построили пленныефрицы.– Мы им хлеб кидали, – рассказывала моя бабушка Груня,жившая после войны по соседству.– Зачем? – спрашивал я, по молодости лет не понимая.– Жалко было. Их солдатики наши с автоматами охраняли, а мывсё равно кидали… Жалко…Олег Макоша
