Писатель Глеб Бобров рассказал о своей новой пьесе «Тень цикады»

Этот человек всегда меня удивлял. Глеб Бобров – писатель из Луганска, участник афганской вой­ны, один из самых талантливых прозаиков современной России. Его произведения об Афгане считаю лучшими в тематике. А ещё он практически точно предугадал войну в своём родном Донбассе, написав больше двадцати лет назад роман-предупреждение «Эпоха мёртворождённых». Я уже не раз делал интервью с Глебом Леонидовичем на тему украинского конфликта и афганской войны. На сей раз решил поговорить с ним о его новой пьесе «Тень цикады» (16+).

Писатель здесь выступил в несколько необычном амплуа – театрального драматурга, решив затронуть проблему, о которой сегодня мало говорят, но которая очень скоро буквально во весь свой страшный рост встанет перед всем нашим обществом. Речь о реабилитации тех, кто отвоевал в СВО и кто пострадал от этой войны, включая гражданских лиц. Пьеса просто потрясающая, которая лично меня, признаюсь, поначалу едва не погрузила в депрессию, но потом всё же вывела на оптимистический лад…

Действие развивается в некоем реабилитационном центре, где проходят непростое лечение увечные солдаты, беженцы из Курска и Белгорода. У каждого о войне свои тяжёлые воспоминания, своя боль и свой ответ на мучающие вопросы. Всё это перемешивается с мистическими видениями и кошмарами, с работой не совсем обычных медиков. Говоря словами самого Боброва, это настоящие разорванные войной человеческие души, которые ищут простого душевного успокоения и понимания.

А вообще «Тень цикады» не перескажешь простыми словами, её надо смотреть и слушать. Кстати, недавно был поставлен радиоспектакль – так что всё можно почувствовать самому. И ещё, наверное, самое главное – пьеса написана по-настоящему верующим человеком. Ибо только верующий человек осмелится затронуть столь сложную тему, буквально вложив в неё самого себя – и по-другому никак.

Между жизнью и смертью

– Глеб, у меня есть ощущение, что действие пьесы происходит не совсем в нашем мире. Реабилитационный центр словно где-то между небом и землёй. Таинственные фигуры главврача и медсестры – как судьи-ангелы, определяющие меру боли каждого пациента.

– Вы очень точно прочувствовали. Реабилитационный центр в пьесе – это действительно не совсем наш мир. Это чистилище. Лимб. В нашей русской, православной традиции – Мытарства. Место, где души, застрявшие между жизнью и смертью, между войной и миром, проходят последнюю проверку.

Фельдшер Бирюкова и главврач Димгрич – не врачи в обычном смысле. Они – проводники. Бирюкова, потерявшая мужа на СВО, которого на части разорвало дроном, попутно изорвав её душу в клочья, не лечит – она спасает. Глагол «лечить» предполагает некую дистанцию, а «спасать» – это когда ты сам в этой же грязи, в этой же крови, что называется – по маковку.

Медсестра Юля с её песнями – это голос души. Души, которая, несмотря ни на что, продолжает чувствовать, надеяться и любить. Так что да, они как ангелы. Только без крыльев. В выцветших халатах и с красными от недосыпа глазами.

– Несмотря ни на что, пьеса всё же заканчивается положительным зарядом и покоем для главных героев. А как в жизни, откуда взяли сюжет?

Финал светлый, потому что я видел таких людей. Тех, кто переломался, собрал себя по кускам и пошёл дальше. Не стал героем – просто стал жить. Садился за руль, растил детей, возвращался к жене. Знаю замечательных братьев, прошедших кошмар застенков СБУ, вернувшихся к нам по обмену пленными, прошедших серьёзное лечение и создавших с нуля строительный бизнес уже в России. Оба женаты, у обоих дети. Герой пьесы Леонид, который снимает балаклаву и берёт на себя ответственность за дочь фельдшера Бирюковой, – это та же шолоховская «Судьба человека» на новый лад.

Для русского солдата чужих детей и стариков не бывает. Слышал немало историй о бойцах, закрывавших своими телами мирных жителей или погибших при эвакуации пожилых. Особо подчеркну: это были дети и старики с украинских территорий! Так было всегда, вспомните хотя бы монумент в Трептов-парке. Это часть цивилизационного кода нашего русского мира.

«Не умеем говорить о боли»

– Ваши герои – это олицетворение боли всего нашего народа на нынешней войне. Даже более выраженной, чем на самой вой­не. Как рассказывал мне один участник Великой Отечественной: у меня боли на вой­не не было, она пришла потом, где-то лет через десять, а то и позже. Но все ли сегодня в России разделяют эту боль?

– Душевный покой в пьесе – это не счастье. Это перемирие с собой. Когда боль не уходит, но перестаёт быть центром вселенной. Как сказал тот ветеран Великой Отечественной, которого вы цитируете. Потому что на войне ты работаешь, бежишь, стреляешь, спасаешь. А после, когда останавливаешься, – накрывает. Моя пьеса как раз об этом моменте «накрытия» и о том, как не захлебнуться под накатившей волной.

Я думаю, разделяют. Но не все и не в полной мере. Война – это не только «там, за ленточкой», или, как у нас было, «за речкой». Это и здесь – потери, тревога за близких, ожидание родного человека, который находится «там». Даже просмотр новостей, который превращается в ежедневную пытку. Это общая боль. И она реальна.

Другой вопрос, что у нас в стране нет культуры работы с травмой. Мы не умеем говорить о боли, не умеем просить о помощи. Мужчина должен быть «крепостью», а женщина – «держаться ради детей». Но это неправильно и опасно!

В пьесе я показываю, что путь один – прожить эту боль, выкричать, выплакать, вытанцевать, как в их кошмарах, которые превращаются в карнавал, а потом в очищение. Театр – это пространство, где можно это сделать безопасно. Не знаю, готово ли к этому массовое российское общество. Но отдельные зрители – да. И отдельные театральные деятели – тоже, кстати.

Замечательный спектакль «Новороссия» по поэме Елены Заславской, созданный актрисой Большого драматического театра имени Георгия Товстоногова Александрой Куликовой, был показан в Москве, Санкт-Петербурге и Луганске, а также вышел в эфир на Первом канале. Бывший главный режиссёр Луганского русского академического театра имени Павла Луспекаева, а ныне режиссёр-постановщик драматического Театра Балтийского флота в Кронштадте Татьяна Дрёмова (кстати, вдова нашего легендарного Паши Дрёмова) написала прекрасную вдумчивую рецензию и взяла для своего готовящегося к премьере спектакля об СВО один из образов из моей пьесы.

Другое дело, что снимать и ставить об СВО очень сложно по целому ряду причин.

Пацифизм здорового человека

– Многие столетия русский солдат как-то обходился без специальной послевоенной реабилитации. И только начиная с Афгана мы заговорили о военном синдроме… Мы сегодня стали слабее?

– Раньше «как-то обходились» – да потому, что деваться было некуда. Вернулся с войны – иди в поле и паши, спускайся в шахту и руби уголёк, работай – Родина в руинах. А если внутри всё горит – терпи, не ной. В советское время понятия «посттравматическое стрессовое расстройство» просто не существовало в публичном дискурсе. Психиатры его знали, называли «посттравматическими состояниями», но для общества это было табу. Солдат должен быть железным и не ржаветь!

Только с Афгана мы начали говорить об этом вслух, причём далеко не сразу – где-то с конца 80‑х. Афганцы в мирную жизнь привезли не просто войну – они привезли слово о войне. Они не побоялись сказать: «Со мной что-то не так. Я не сплю. Я боюсь. Я срываюсь на близких». Это не слабость. Это было мужество другого рода. И потом – это не вполне корректно сравнивать, например, Гражданскую или Великую Отечественную с экспедицией колониального корпуса, пусть и масштабной, которым стала 40‑я армия в Афганистане. Нам ведь вслух и в глаза говорили: «Какого вы там забыли? Чего вы вообще туда попёрлись?»

И это были не единичные случаи, а такой себе циничный тренд в вольнодумской среде, особенно среди студентов. Мол, нормальный парень – это тот, кто хорошо учится, поступает в институт, а не тот неудачник, который мало того, что загремел в армию, так ещё едет в азиатскую глухомань за басмачами гоняться. То есть классическая шизофрения – раздвоение между официальным и реальным мировоззрением применительно к твоему личному опыту.

Поэтому реабилитация – не роскошь. Это необходимость. Чтобы ветеран не спился, не ушёл в запой, не повесился в гараже или не начал применять приобретённые навыки в гражданской среде. Вспомните 90‑е, когда брошенных ветеранов с радостью подобрали «братки». И это было повсеместно на территориях рухнувшего СССР, а не только в Давыдо-Никольском под Краснодоном, где банда «афганца» Вакулы дала жаркий бой приехавшим брать вожака Луганским ОМОНом. Стояли насмерть, что называется, до последнего патрона и гранаты. И ведь часть вырвалась, пройдя сквозь милицейскую оборону классическим афганским «каскадом»: граната-рывок, граната-рывок, граната-рывок.

Нам что – опять это надо? Хотим повторения?!

Реабилитация – это государева задача, направленная на то, чтобы он смог жить дальше и влился в социум: получил образование, нашёл работу, завёл семью и детей. Пьеса «Тень цикады» – как раз об этом.

– Да уж… Вспоминаю не менее печальную историю с участниками чеченской войны. Все они служили в армейском спецназе, все с боевыми наградами и… все стали отмороженными бандитами (!). Их даже поначалу взять не могли, ибо однажды уничтожили преследовавший их наряд милиции. Причём как учили в армии, по всем правилам разведки: одни вроде как подняли руки, а другие тем временем расстреляли из засады расслабившихся милиционеров. Так что проблема действительно есть…

Вот я всегда с уважением относился к пацифизму, особенно со стороны тех, кто сам прошёл огонь войны. Ваша пьеса, на мой взгляд, буквально пронизана таким здоровым пацифизмом. Или мне это только показалось?

– Вам не показалось. Это пацифизм здорового человека. Не розово-сопливый пацифизм курильщика и не истерики «нетвойняшек». Это взрослый, выстраданный пацифизм человека, который знает цену войне, потому что платил эту цену своей кровью и чужими похоронками. Мой отец, освобождавший, в частности, Бухарест, Будапешт, Вену и Прагу и служивший после вой­ны в Германии (пока его вместе с группой офицеров его комендатуры не отравили на обеде в ресторанчике «добрые бюргеры»), как раз и был моим учителем такого пацифизма. Войну ненавидел всеми фибрами своей души, поэтому уже в 70‑е, комментируя очередную пакость наших западных «партнёров», улыбаясь, говорил, что, мол, им надо срочно обмениваться с японскими товарищами опытом существования на заражённых радиацией землях.

Война – это лекарство? Нет. Это диагностика. Она выявляет все трещины, все скрытые гнойники. В моей пьесе нет и не может быть призыва «сложить оружие прямо сейчас», потому что это было бы предательством по отношению к тем, кто сейчас на передовой, кто прошёл через свой персональный филиал ада, и к тем, кто уже никогда не вернётся домой. Однако здоровый пацифизм жизненно необходим, ибо нация, живущая войной, обречена на поражение. Она выгорает изнутри. Например, Украина сегодня со всей очевидностью повторяет путь гитлеровской Германии. Метафора цикады – это метафора взросления, выхода из куколки. И для отдельного солдата, и для всей страны наступает момент, когда нужно выйти из тени войны, перестать быть личинкой войны и превратиться в имаго – существо, способное жить, а не выживать…

Ранее на сайте pravda-nn.ru рассказывалось, что концерт-спектакль о мирных жителях Донбасса «Мирняк» представили в киноцентре «Рекорд».