Быть услышанным
Наш земляк, замечательный русский писатель Семен Иванович Шуртаков уже достиг того серьезного возраста, который принято называть преклонным. Но когда я слышу, как эмоционально говорит он о том, что его волнует, напрочь об этом забываю. Любому молодому на зависть подобный темперамент, ясность ума, занятого самыми непростыми и тревожащими вопросами нашего бытия. Свидетельство этой непрекращающейся духовной работы — и выпущенная в 2008 году издательством «Молодая гвардия» книга С. И. Шуртакова «Сошлись трое русских». Рассказы, очерки, эссе, мозаика наблюдений и замет — все это, казалось бы, о разном. Ну что может объединять лиричное повествование о первой любви и речь на открытии памятника односельчанам, не вернувшимся с Великой Отечественной? И все же собранные под обложкой разножанровые и разнотемные произведения — по большому счету об одном. О необходимости высоких мерок для стремлений и дел человека — таких как Добро, Вера, Любовь. О понимании своего места в длинной цепи судеб и своей ответственности за достойное продолжение этой вечной цепи. Из пяти своих орденов самым дорогим считает Семен Иванович полученный из рук Патриарха орден Русской Православной Церкви имени преподобного Сергия Радонежского. Автор более 30 книг, лауреат Государственной премии имени А. М. Горького и Большой литературной, премий имени Карамзина, Пикуля, Симонова, Платонова, в прошлом году Шуртаков как бы в придачу к медали Владимира Даля получил еще одну награду с замечательной формулировкой «Святое русское слово». Вот уж для кого это не просто красивая фигура речи, вот уж кто святости русского слова истово служит! Ведь именно он стоял у истоков современной традиции празднования Дней славянской письменности и культуры, был среди основателей Международного фонда славянской письменности и культуры. Снова и снова пишет, говорит о необходимости чтить, сохранять незамутненным тот исток, который питает языковую традицию народа, национальное самосознание. И наша беседа началась с этой же темы. — Я всюду ратую за то, чтобы Дни славянской письменности и культуры не сводились к формальному ритуалу, — поясняет С. И. Шуртаков. — Вышли с транспарантами, покричали «Да здравствует слово!» и забыли до следующего года. Вместе с Виталием Масловым, моим давним другом, мы начинали этот праздник, памятуя, что в IХ веке случилось событие, наиважнейшее для славянского мира. Когда Солунские братья составили славянскую азбуку, перевели с греческого языка главные книги Священного Писания и отправились с этими письменами по землям славянским. Не получи наши народы этот божественный дар — и что было бы? Иван Бунин писал: Молчат гробницы, мумии и кости, — Лишь Слову жизнь дана.Из древней тьмы, на мировом погосте, Звучат лишь Письмена. Не будь письменности, из какого источника нам было бы узнать, откуда есть-пошла Русская Земля и мы, живущие на ней? И если перестанут звучать Письмена, не окажемся ли мы забытыми на безмолвном мировом погосте? В свое время поразило меня, как красиво, красочно, торжественно проводят в Болгарии праздник родного языка. Болгары, пережившие 500 лет турецкого ига, прекрасно понимают: не сохрани они слово свое, не было бы их как нации. И в моем понимании задача Дней славянской письменности и культуры не только в том, чтобы эффектно на улицы выйти. Должно родиться осознанное стремление всего общества знать, уважать, почитать родной язык, отечественную литературу, свою историю. И мы в Сергаче делаем так: осенью объявляем темы конкурсных сочинений для старшеклассников всех школ района, которые они пишут в течение учебного года. А в День Кирилла и Мефодия на главной площади города награждаем победителей. Темы сочинений разные: «Слово о законе и благодати митрополита Илариона», «Слово о полку Игореве», история Нижегородского ополчения, спасшего в 1612 году Россию. Разумеется, пишут сочинения и по творчеству русских писателей — Пушкина, который дважды приезжал в Сергач, Тютчева, Гоголя. Работа, прямо сказать, хлопотная. Далеко не всякий ученик горит желанием выключить телеящик и сесть за сочинение. Однако же праздник письменности провели уже 15 раз, и в нынешнем году в числе «сочинителей» было 75 учеников. Лучшие работы удостоились публикации в Москве, удалось издать их даже книжечкой, которую так и назвали «Праздник слова в Сергаче». И как было бы прекрасно, если бы праздник отмечали в каждом районе нашей области. Но нет, не спешат соседи наш сергачский опыт перенять. И если брать пошире, обидно за великое русское Слово. Об этом я говорил в своем выступлении с трибуны ХI Всемирного русского собора. Ведь в русской культуре слову принадлежит особое, никем и ничем незаменяемое место. Собственно, со слова письменного она и берет свое начало. Первое дошедшее до нас из тысячелетней давности произведение так и называется — «Слово о законе и благодати». А гениальное «Слово о полку Игореве»? И уже в ХХ веке выдающийся норвежский писатель нобелевский лауреат Кнут Гамсунг скажет: «Я не знаю в мире ничего более великого и достойного, чем русская литература». Литература же, упрощенно говоря, состоит из слов. — А как, на ваш взгляд, в современной отечественной литературе воплощается это великое слово и то, что из веков оно нам несет? — Я не литературовед, не имею возможности за всеми новинками следить и каждую дотошно сортировать. — Но вы четверть века преподавали в Литературном институте, вели семинар прозы на Высших литературных курсах, ныне в составе Высшего творческого совета Союза писателей России участвуете в приеме молодых авторов в эту творческую организацию. Наверняка у вас есть представление о характерных тенденциях. — Литература — не единое целое. В прошлом веке в ней тоже определились радикально разные течения. И те, кого чиновники выделили в разряд так называемых «деревенщиков», а среди них мирового класса писатели — Белов, Распутин, Астафьев, к счастью, имеют сегодня наследников. Не о деревне пишут, конечно, о Человеке. Они сейчас не в большом почете, о них не трубят, как об иных. Но они есть. Просто великолепный, по-моему, писатель Петр Краснов из Оренбурга. Назову Михаила Базанкова — это Кострома. Прекрасный писатель Виктор Потанин. Хороший рассказчик Сергей Щербаков. Из нижегородцев мы знаем Валерия Шамшурина. Кстати, его трилогию о Смутном времени «Алтарь Отечества» я тоже ставлю в список тем для школьных сочинений. А какой роман о Чкалове он написал! Перечислять можно еще — есть талантливые люди. Нет другого. При Советской власти, которую клянут теперь на всех перекрестках, действовала целая система поиска и поддержки литературных дарований. Во всех городах, на крупных предприятиях существовали литературные объединения. Ага, заметили подающего надежды автора — послали на областной семинар. Дело у него пошло — продвинули на республиканский, всесоюзный. Пора бы книжку выпустить? Так для поддержки таких начинающих большущее издательство создано — «Молодая гвардия» Денег государство на это не жалело. У способного человека из самой глубинки, из самых низов была возможность подняться, вырасти, проявить себя. Где все это теперь? Да, книги издаются в изобилии. Найди только спонсора и можешь выпустить в свет любую дрянь. В условиях подобной базарной стихии сложно говорить о литературе как стройно и достойно развивающемся процессе. — Семен Иванович, в XIX веке тоже никто не поддерживал молодые таланты, им зачастую приходилось лишь на меценатов рассчитывать, однако русская литература дала вон какой «урожай» гениальных произведений. — Скажу на это: а мы не знаем, сколько в ту пору талантов погибло, так и не раскрыв себя. Так что мой тезис неизменен: литературное дело должно быть предметом государственной опеки. Чтобы не получалось: куда-то миллиарды швырнули, а в какой-то большой области копеек не нашли семинар для молодых писателей провести. Ведь результаты прежней целенаправленной общественной поддержки талантов очевидны. Советская литература в высших своих достижениях продолжила великую русскую литературу. Один пример достаточно привести — «Тихий Дон». Разве этот роман Шолохова нельзя поставить в ряд с наследием Толстого? Даже о самой страшной в истории человечества войне нам удалось создать величайшую гуманистическую (это слово выделяю крупными буквами!) литературу. Казалось бы, ну какой гуманизм, когда люди друг друга убивали? Но именно о жертвенности, о спасении — не себя лично, других — лучшие страницы наших произведений о Великой Отечественной войне. На Западе тоже немало о войнах писали, но что-то не находится в них эпизодов высочайшей человечности. И дело тут не в идейных «советских установках» нашим писателям. Мы с европейцами принципиально разные. У нас община заложила основы особой психологии. У них главенствующий девиз — «Мой дом — моя крепость». Еще в конце XVIII века английский философ Томас Гобс сказал: «Человек человеку — волк». Про кого это он? Да про них, про европейцев. По их понятиям, тот, кто рядом, — конкурент. Разве можно возлюбить его, как самого себя, тем более — жизнью жертвовать во имя его спасения? Я, конечно, не богослов, но в некоторых своих работах касался сопоставления вер — нашей и европейцев. Казалось бы, религия у нас общая — христианская, а веры — разные. И много можно привести примеров, до какой же степени различно смотрим мы на человека и его призвание в мире. Впрочем, сейчас и у нас, к сожалению, чужеродный подход проявляется. Можно слышать даже на высоком уровне, например, оценку: «Наш народ, искореженный тоталитаризмом». Да как же этот «искореженный» смог противостоять огромнейшей, страшнейшей армии Гитлера, которой никто больше не дал отпор? — Семен Иванович, сами вы прошли через войну и даже Государственную премию, которой был удостоен ваш роман «Одолень-трава», отдали на то, чтобы в родной Кузьминке был поставлен памятник с именами односельчан, не вернувшихся с полей Великой Отечественной. Вы испытали многое из того, что выпало русскому человеку в ХХ веке. Что же вас закалило? Не всякий в 90 лет способен к такой духовной и физической активности. — Я был воспитан в такой среде, в таком обществе, которые дали мне возможность понять и жизнь, и самого себя. Представьте, учиться ходил из родной Кузьминки за семь километров в Сергач. Пешком, и зимой — тоже. Потом в колхозе работал и стал одним из первых трактористов, позже комбайн освоил — единственный в ту пору в Сергачском районе. Я все время хотел учиться. Поехал в Москву, где днем на хлебозаводе разгружал мешки с мукой, а вечером — за парту. Не успел получить среднее образование, потому что в армию меня призвали, когда японец завозился на Дальнем Востоке. Однако после войны я экстерном завершил учебу и поступил в Литературный институт. Его закончил с отличием. С нашего курса только двое — Юрий Бондарев и я стали обладателями «красного» диплома. Меня все время словно что-то толкало — просвещайся, учись, стремись. И вспоминаю рассказ старшего брата, который заменил мне отца (того не стало, когда было мне четыре года). Дело в том, что родители дали мне имя своего первенца Семена. Его в семье очень любили и очень жалели: совсем молодым погиб он на фронте Первой мировой в 1917 году. Когда родился я и нарекли меня тоже Семеном, спросил брат отца: неужели не нашлось другого имени в Святцах? А тот ответил: «В Святцах много имен, но так мало пожил наш любимый Семен, что решили мы молить Всевышнего, чтобы родившийся наш сын жил долго — и за себя, и за брата-тезку. Да не просто жил — небо коптил, а много добрых дел успел сделать». Вот, наверное, я и живу за двух Семенов… Согласитесь, это удивительное по своему глубокому смыслу семейное предание многое объясняет в судьбе, натуре, позиции Семена Ивановича Шуртакова. Добавлю только одно. Имя Семен в переводе с древнееврейского означает «услышанный». Быть услышанным нашему замечательному земляку удалось. Общий тираж книг С. И. Шуртакова превысил 6 млн экземпляров, его повести и рассказы переведены на европейские языки, знакомы читателям Индии и Китая. Дипломом Международной литературной премии С. В. Михалкова «Облака» в номинации «Лучшая книга года» отмечена и последняя по времени книга нашего земляка — сборник «Сошлись трое русских», с которого начался наш разговор. Валентин Распутин о Семене Шуртакове Есть за что поклониться товарищу и учителю нашему (я тоже ходил в его учениках, как многие и многие из необъятных российских глубинок, кому, первым выходя навстречу, он помогал с какой-то даже радостью и редким дружелюбием), поклониться замечательному русскому человеку, талантливому пером и сердцем, который не знал и не знает иной службы, кроме служения литературе и Отечеству. Есть за что поклониться и есть за что с благодарностью обнять.
