Эта память сильнее меня…
Павла Николаевича Прокофьева в Навашине знают многие. И непотому что фронтовик. Один из последних оставшихся. Он и в мирной жизни ещёдолго сердцем на войне оставался. И не ленился, пока сил хватало, молодым пронеё рассказывать.Особенное, обожжённое– Я ведь из того особенного, обожжённого революциейпоколения, которое вступило в жизнь перед самой войной, – говорит ПавелНиколаевич. – Что воевать придётся, мы с мальчишками ещё в 39‑м, когданавашинскую первую школу оканчивали, знали. Только не думали, что так скоро.Мечтали впятером в военное железнодорожное училище поступить. Но взяли толькоКольку Есина. Он с 1921-го года. Остальным до 18 кому двух, кому трёх годочковне хватило. Так наши пути и разошлись.В авиационно-техническое училище связи гражданскоговоздушного флота в Тушине Павел Николаевич уже один экзамены сдавал.Специальность его звучала таинственно: наземная радионавигация.– На самом-то деле я должен был всего лишь командоватьприводной радиостанцией, пеленгатором и радиомаяком, чтобы помогать самолётамбрать заданный курс и обратно возвращаться на свой аэродром, – поясняет нашгерой. – Что-то вроде современного авиадиспетчера. Но в те времена это былокруто!К слову, гражданская авиация в те времена, благодарязамечательному спасению челюскинцев, была на гребне славы. Курсантов из Тушинав мае даже на парад на Красную площадь пригласили. Но в 1940‑м училищепереименовали в военное, а будущим радиотехникам пришлось доучиваться в 1‑ммосковском авиационном училище связи. Так что мае 1941-го Павел Прокофьев нетолько диплом, но и звание сержанта получил. И отбыл в Запорожье, к местуслужбы.Лететь на «привод»– Жаль, попрактиковаться вместе с лётчиками в полевыхусловиях до войны почти не успели, – вздыхает Павел Николаевич. – Так что вжарком и страшном небе 1941-го те, кто умел сражаться в воздухе и грамотнопользоваться радиосвязью, поначалу были в меньшинстве. Я же, как уже говорил,руководил процессом с земли – сигналы кодом Морзе нашим лётчикам с «привода»(так пилоты приводную радиостанцию называют) посылал. Они на этот сигналрадиокомпас настраивали, чтобы строго на «привод» лететь. А там и до аэродромарукой подать. Раскачиваться долго не пришлось. Румынский Плоешти нашибомбардировщики уже в первый день войны бомбили.До сих пор вспоминает, как, узнав о победе, палили в воздух кто из чего мог, а сердце, казалось, разорвётся от радости.Фронтовая судьба нашего собеседника складывалась по-разному.После Запорожья они целым эшелоном на запад отправились и километрах в 20 отграницы с Румынией радиостанции развернули – «ворота» для нашихбомбардировщиков делали: чтобы знали, где лететь, и туда, и обратно. Потом,отступая, до Мариуполя дошли, на полуострове Седов обосновались. Тут, кстати,техник Прокофьев ещё и стрелком-радистом на тяжёлом бомбардировщике полетатьуспел. А когда подвижный радиомаяк «Колба» пришёл, его начальником поставили.Ну а в 1943‑м, уже под Воронежем, новый авиаполк из тихоходных Ли-2организовали. В этом полку комвзвода в роте связи старшина Прокофьев деньПобеды и встретил.– Случаев на войне много было. И курьёзных, и печальных, –признаётся Павел Николаевич. – Когда на бомбардировщике стрелком-радистомлетал, чуть под трибунал не угодил. Поручили нам немецкую переправу околоДнепропетровска разбомбить. А штурман её не нашёл. Кружили-кружили, да так ни счем и вернулись. Спасло только то, что бомбы не сбросили. Но на полгода отполётов всё равно отстранили.А другой раз под бомбёжку в Армавире вместе с комроты ирадистом попали. За горючим поехали и…– Командира убило, радиста ранило, а нас с шофёром пронесло,– вспоминает. – Только воздушной волной тряхнуло. Командира мы ночью сами же ипохоронили рядом с партизанами. До сих пор иногда он мне снится. Эта память,видно, сильнее меня.«Их держит бог нам на спасенье…»После войны Павел Николаевич вернулся в Навашино, устроилсяна судоверфь, да там до пенсии и проработал. А потом в заводской Советветеранов пришёл, оттуда – в районный, где много лет лекторской группойруководил.– Инсульт активности, правда, поубавил, – говорит он сгорькой усмешкой. – А раньше по любому поводу к ребятам в школу спешил. Надомной уж подшучивали: «Видно так, Николаич, в отставку и не уйдёшь». А какобъяснишь, что не могу? Должен – и баста. Я ведь тоже не сразу понял, что невсё лечится временем. А знаете, что бы я сказал им сейчас, если б смог дойти?Всех, кто с 20-го по 33‑й год родился, почитайте. Эти люди заслужили уважение.Даже если не воевали.Я смотрю на этого много чего повидавшего человека, понимаю,что ему несладко в нашем новом мире в свои «за 90», и думаю: «А может, и впрямь«их держит Бог нам на спасенье, чтоб мы не превратились в лёд»?
