Гармонист

(Окончание. Начало в номере от 26 ноября)Рассказ нашего читателя и давнего друга — один из откликов на серию публикаций «Деревенские сказания» в четверговых номерах «НП» — о заброшенных деревнях и людях, в них живших. Удивительный сказ о любви, предательстве и верности.АварияНа Масленой неделе, в самое Прощёное воскресенье, гонялись на лошадях, запряжённых в дровни и единственные на весь колхоз саночки. Под дугами, разнаряженными цветными лентами, вешали разноголосые колокольчики.Женьку, как лучшего гармониста округи и исполнителя припевок на мотив неизменного по таким случаям «Сормача», усаживали на самое удобное место в кузовок саночек. К этому времени у него уже была настоящая гармошка-хромка мастеров Потехиных из заволжского села, что на речке Керженец.Так вот, в это мартовское воскресенье, когда зима, собрав свои пожитки, собиралась податься куда-то посевернее, саночки, в которых восседал мой дружок в обнимку со своей певучей хромкой, столкнулись с розвальнями из соседней деревни Орлово. Авария эта произошла, конечно, из-за излишнего куража и хулиганства возниц. Полетели из повозок парни и девчонки. Треск, визг, крик и смех! А сытые лошади — фатьянковская рысачка Тревога и орловский мерин Букет — стояли рядком, каждый с вывернутой из оголовков одной оглоблей, поводя изрядно взопревшими боками, и будто бы рады были всему этому переполоху. Гармонист успел инструмент в солому скутать, а сам улетел в подтаявший на солнышке сугроб. Мог бы и вывернуться, да куча мала заманила. Пострадавших не было. Было лишь двое обожжённых нечаянной близостью. Женя Зёрин и Маша Юрицына, первая орловская красавица.Любовь земнаяВсе уже встали и отряхнулись, а эти двое, как бы нечаянно обнявшись, валялись в рыхлом снегу и процеживали через ресницы ласковые погляды весеннего солнышка. Гулянье продолжалось до поздней ночи. Без вина пьяные молодостью и весной компашки долго ещё тревожили тишину деревенских улиц.— Зёрин у амбарьев играет и поёт, — судачили в фатьянковских избах.А друг мой веселил народ в этот вечер, как никогда. Всем хотелось быть ближе к нему и гармошке. Она, его верная подруга, уже не выговаривала полнокровных аккордов. Лишь только намекала их — то ладами, то басами. А гармонист чуть охрипшим голосом восполнял пробелы:Завивалися кудреюшкиС весны до осени.А как почуяли солдатство,Завиваться бросили…— Это он про нас, — проговорил кто-то из парней.Гармонь исполнила на этот раз полнокровный проигрыш, а солист продолжал уже чуть распевнее:Стели, мать, постелюшкуПоследнюю неделюшку.А на той неделюшкеПостелим мы шинелюшки…Слаженно подхватывали девчонки:Я любила тебя, миленький,Любить буду всегда,Пока в морюшке до донышкаНе высохнет вода.* * *Братец с братом говорилиДа качали головой:«Ох, забрили, брат, забрилиНаши головы с тобой», — потряхивая кудрями, развивал тему проводов в армию Женя Зёрин.Я любила по пяти,Любила по пятёрочке.А теперь моя любовьВ зелёной гимнастёрочке, — отвечали девчата…И звенела гармошка, и наполнялись песнями проулки родной деревушки.С того памятного праздничного происшествия и до поздней осени гармошка зёринская стала выходить на люди пореже, да и заиграла по-другому. И это заметили все деревенские. Без хулиганистых вывертов, без надрыва и фальцета пела гармонь про любовь земную, настоящую и неугасимую.У амбарьев, где по вечерам собиралась молодёжь, были Маша с Женей вместе или их не было вовсе. А откуда-то из-за околицы, из-за стоящих по пояс в тумане вётел, доносились нежные, а иногда и щемяще грустные зёринские напевы. Услышал он как-то по радио вальс, переиначил для гармошки по-своему, а из слов запомнил только такие:Русая девушка в кофточке белой,Где ты, ромашка моя?Вот эти строчки и стали главными в его репертуаре.ЗамужествоПотом были проводы в армию, обещание ждать и… Машенькино замужество. Может быть, родители её настояли, а может, погоны золотые лейтенантские блеском своим заманили, только уехала Машенька Юрицына с сыном местного военкома, офицером-связистом, жить счастливой семейной жизнью аж в самую столицу, точнее, в пригород её — Солнечногорск. В пересудах деревенские жалели обоих: » Ах, какая пара не состоялась!»Время шло. Поулеглись страсти и сплетни. Женя Зёрин остался в колхозе «Завет Ильича». Женился. Двоих сыновей растил. Шоферил. С районной Доски почёта не сходил как передовой комбайнёр. Болтали на деревне, что в редкие приезды его Машеньки к родителям подвозил он иногда её на своём «ГАЗоне» до крайней избы. Да насочиняют ведь — недорого возьмут. А как гармонист был мой друг по-прежнему незаменим и на свадьбах, и в праздники. Ценили его и за то, что ни одну гулянку лишней стопкой выпивки не портил.Ребятишки росли. Новые времена подступали, новые песни пелись. И всё чаще — уже без гармошки.И была беда…И вновь была весна. И была беда. На красивой машине с чёрными занавесками привезли Машеньку, в девичестве Юрицыну, хоронить на родное Орловское кладбище. История не нова: рак. Не смогли помочь даже московские светила. После её сорочин не стало в нашей деревне крепкого хозяина — колхозного передовика и гармониста от Бога Жени Зёрина. Запил мужик по-чёрному. И всё больше молчал. И гармонь совсем замолчала.Из последнего тягостного запоя он не вышел. Рассказывали, будто в больничке, куда успели доставить болезного, когда медсестра стала капельницу налаживать, Женя смахнул с плеча трубочки и сказал: «Не надо, милая. Устал я».Вместо послесловияСоседняя, зёринская изба по-прежнему, будто бы с укором, оглядывалась пустыми глазницами окон. В наплывавшем от реки тумане, как в чёрно-белом старом кино, рисовались картины детства, Женя Зёрин и известные мне эпизоды его короткой жизни…Странное дело: уже к вечеру, когда летнее закатное солнышко чуть позолотило задранные листы железной кровли на алтарном куполе Шпилёвской церкви, показалось мне, что с момента приезда прошло не меньше двух-трёх дней. Тишину нарушали лишь заворчавшие одна за одной лягушки в топких кочах речки нашего детства — когда-то светлого и бурливого Курача.У избы стало совсем зябко и неуютно. Надо было определяться на ночлег. Рано утром я опять заехал в берёзки и отправился в обратный путь.Пётр РОДИН,рабочий посёлок Воскресенское.