Поспорил Солженицын с Марксом
Судьба исторической науки, ее непростые взаимоотношенияс властью в прошлом и настоящем, открытость архивов, исторические фальсификации. Обо всем этом шла речь на семинаре, состоявшемся в Нижегородском государственном лингвистическом университете. В дискуссии приняли участие историки, педагоги, литераторы. Истоки фальсификаций Обмен мнениями принял полемический характер. На такой лад настраивало уже первое выступление доктора исторических наук, профессора, заведующего кафедрой НГЛУ Владимира Строгецкого. Затронув тему фальсификации истории, он на фактах показал, что извращение исторического знания достигло апогея в советский период. Виной всему — октябрьская революция, которая, впрочем, и не революция вовсе. Именно «великий октябрь», по мнению профессора, столкнул Россию со столбового пути развития. «Не было бы того переворота, — уверен ученый, — не было бы и ГУЛАГА». Вехой следует считать ленинский декрет 1921 года, разрушивший систему отечественного гуманитарного образования. При Хрущеве и Брежневе насаждался тезис, что наука должна стать производительной силой. Критически Владимир Строгецкий отозвался и о современной двухуровневой системе высшего образования «бакалавр — магистр». Если на Западе к Болонской системе шли долго, и она легла на подготовленную почву, то у нас, по мнению ученого, реформа лишь преследует цель экономии бюджетных средств. Свобода и мы Государство и наука: где золотая середина в их взаимодействии? Связь с этой проблемой обнаружило и создание комиссии при Президенте РФ по противодействию фальсификации истории. Теме было посвящено выступление профессора кафедры культурологии, истории и древних языков НГЛУ, доктора исторических наук Ольги Сенюткиной. В разных странах, по ее словам, подход к проблеме разный. Во Франции, например, попытка обязать университеты освещать колониальный период французской истории в официальном ключе натолкнулась на сопротивление научного сообщества. В России и США традиционно государственное вмешательство. В посткоммунистические 1990‑е годы у нас возникла другая крайность — сумятица, смешение позиций, и это оказалось неприемлемым. «У нас иная традиция, иные реалии, — подчеркнула Ольга Сенюткина. — Мы несем на себе гражданский долг по воспитанию». Комментируя создание комиссии по фальсификации, оратор была сдержанной в оценках. Мол, ясно, что инициатива продиктована политическими факторами, например материальными и финансовыми претензиями прибалтийских государств, Японии. Возможно, про комиссию забудут. Но единая линия в освещении и преподавании истории необходима. Поверх барьеров О практике запретов в исследовании истории Второй мировой войны рассказал гость из Москвы Юрий Цурганов, доцент историко-архивного института и главный редактор знаменитого в прошлом своим непримиримым антисоветизмом журнала «Посев». По словам Цурганова, многие документы в архивах, повествующие о войне, ныне даже менее доступны, чем в брежневские времена. Взять массив документов о партизанском движении. Ранее существовал четкий перечень дел, не подлежащих выдаче. Например, сведений об изменниках, аморальных проявлениях у партизан, распрях в их среде, случаях негативного отношения населения к партизанам. Теперь сталкиваешься с более изощренной формой цензуры: в описях дел появились изъятия, на которые указывают вставки в виде ксерокопий, так что даже не ясно, какие документы находятся в архиве. Заметим, что накалу дискуссии способствовали выступления участников с ярко выраженными левыми взглядами. Главные тезисы выступлений доктора философских наук Александра Грехова из медакадемии, профессора Василия Табакова из ННГАСУ : Россия до 1917 года была «темной» и «отсталой», в советскую же эпоху достигла могущества и народного благоденствия; в Гражданской войне большевики победили потому, что за них было среднее крестьянство; лидеры компартии, начиная с Ленина, боролись за счастье трудового народа, не то что нынешние. Все это напоминало лекции по истории КПСС. Реплика из зала: «А при советской власти были угнетенные?» Вперед, к Ушинскому! В ответ директор ООО «Социо-Пеленг» Юрий Гапеенков привел пример: перед 1917 годом в Российской империи открывалось ежегодно по 10 000 начальных школ. Да, Россия еще уступала ведущим странам по уровню грамотности. Но, во-первых, 41 процент грамотных в 1917 году — средний показатель по очень неоднородной стране, включавшей Среднюю Азию. В Прибалтийских губерниях грамотность достигала 90 процентов, среди призывников в армию — 71 процент. В империи обучались 140 тысяч студентов. В «лапотной» стране не могли появиться Ильин, Розанов, Есенин. Россия занимала пятое место в мире по экономическому развитию. Коснувшись плюсов и минусов систем образования, преподаватель технического университета Алексей Швецов настаивал на пагубности копирования западных стандартов. Примеры — ювенальная юстиция, форсайт-проект «Детство-2030». Обществу навязываются вульгарный материализм, потребительство, а это фактически завуалированное антихристанство. Советская система образования со всеми ее изъянами едва ли не лучшая для своего времени. А все потому, что в ней было много и от Ушинского. Но до 1917 года образование успешно развивалось и без потрясений. Вывод Алексея Швецова: и советская система образования, и современная уступают тому, что было в Российской империи. Евангелие выше беллетристики Можно сказать, что к спору о том, какая Россия лучше — коммунистическая или традиционная — клонились все участники встречи. Через призму христианствавзглянул на историю педагог и журналист из Лыскова Николай Лобастов, издатель и редактор известной в глубинке газеты «Свет православия». Он доказывал, что гуманитарные науки, включая историю, лишь служанки богословия. Вообще, зло заключается не в том или ином предмете, а в нарушении иерархии ценностей. Евангелие выше литературы, потому что оно указывает человеку смысл жизни. Без Бога, веры в Него гуманитарные науки становятся инструментом фальсификаций. Так считали Гоголь, Достоевский. А Розанов говорил: «Я умру с Церковью, Церковь мне нужнее, чем литература». Член Нижегородского дворянского собрания, писатель-публицист Юрий Покровскийутверждал, что семидесятилетний отрезок, выпавший на советскую власть, несопоставим с девятью веками досоветского прошлого. Эти века тоже неоднородны. В культурном плане они вобрали в себя и святоотеческий период, и имперский, но шел единый культурный процесс, в основе которого лежало православие. И «Домосторой», и Пушкин — национальная русская культура. В XX же веке то и дело проходила ротация элит, и каждая последующая отвергала предшественников. Было цунами пролеткульта, потом советские научные школы, институт красной профессуры. История стала приводным ремнем коммунистического агитпропа.Много званых, мало избранных Солженицын, заметил Юрий Покровский, не случайно назвал советскую академическую среду образованщиной. Появилось много докторов философии, филологии и истории. А написать статью, как Розанов, никто не мог.Вместе с тем советская наука, культура были лишь частью творчества огромного русского мiра. Лучшие его образцы оставались недоступны народу, выдающиеся мыслители и писатели, скажем Ильин, Солоневич, Бердяев, Вышеславцев, жили, словно на обратной стороне луны. А ведь «русский мiр был богаче, чем подстриженный газон Иосифа Виссарионовича». Отсюда измельчание культуры в советское время до масштабов «мещанской», и это по инерции сохраняется поныне. К культурному богатству всего, без изъятий, русского мiра и надо вернуться, подытожил Юрий Покровский. Как ни велики были мировоззренческие расхождения выступавших, находились и точки соприкосновения. Звучал призыв к «солидарности эпох». Подводя итог, профессор Строгецкий указал на терпимость к чужому мнению как лейтмотив встречи. С ведущим согласились все.
