«Собачье сердце». Хроника одного эксперимента
«Хроника одного эксперимента» ? так обозначили жанр премьеры по «Собачьему сердцу» М. Булгакова в Нижегородском ТЮЗе. Пожалуй, новая постановка производит некий эксперимент и над нашей публикой.После первого показа 18 апреля все только и обсуждают, как по сцене детского театра бегает голый мужчина. Обсуждают и? сами бегут посмотреть на эпатажный фокус.Похоже, режиссер Владимир Золотарь попробовал на манер Воланда бросить обывателям со сцены то, что манит, возбуждает их, и наблюдать легко предсказуемый рефлекс. Получилось. Думаю, в ТЮЗе долго будут пожинать лавры беспроигрышного, пусть и незатейливого, пиаровского хода. А вот имеет ли он какое-то отношение к искусству? Попробуем разобраться.Если не благодаря своей начитанности, то уж по прекрасному фильму В. Бортко точно, зритель знаком с этим произведением. Сопоставлять телевизионную и сценическую версии «Собачьего сердца» ? занятие пустое. Хотя, отправляясь на театральную премьеру, надеешься, что и в ней будут прежде всего актерские удачи. Ведь хочется опять насладиться волшебным умением Булгакова представить персонажей достоверных, колоритных, узнаваемых, а в то же время странных, с фантастической чудинкой. Даже когда автор смотрит на них по-доброму, в его взгляде всегда есть усмешка, в уголке рта нет-нет да и обозначится мефистофелевская складочка. Вот это невероятное смешение, алхимическая пропорция тепла и холода ? один из гениальных и очень притягательных секретов Михаила Афанасьевича.Не знаю, ставил ли себе задачу его постичь приглашенный режиссер В. Золотарь, но секрет ему не дался. Фирменные булгаковские стилевые приемы в спектакле прочитываются, однако они словно разъяты на отдельные черточки: сочувствие ? тут, сарказм ? там.Изрядная доля гротеска, например, досталась Швондеру и его команде. Эта группа сотворена режиссером как спаянное существо ? с одинаковой пластикой, общими реакциями. У гидры есть главная голова, выразительная, лицом похожая на Я. М. Свердлова (актер Д. Соколов). Апофеоз сценического существования этого коллективного монстра ? сцена сочинения доноса на профессора. Фантасмагорический экстаз, да и только. Браво!Но ведь хочется увидеть толику булгаковского гротеска и в докторе Борментале, и в поварихе Дарье Петровне, и в горничной Зиночке. Однако доктор на сцене безлик и пафосен, повариха с горничной обликом и поведением больше похожи на машинисток из ОГПУ ? функционируют строго, молчаливо, с сознанием секретности миссии.И такая механистичность вообще царит на сцене. Может, для характеристики режима она и точна, но фантазийности Булгакова явно чужеродна.На критические недоумения навел сценический образ профессора Преображенского. В отдельных эпизодах он хорош, а в целом от манеры исполнения роли остается впечатление чего-то невнятного, судорожного. Очень уважаю Леонида Ремнева как актера опытного, талантливого, содержательного. Потому готова признать ? наверное, попала не на лучшее представление. Хотя почему-то кажется, что артист «захлебывается» текстом, поскольку сам образ режисссерски не проработан, не найдена для исполнителя творчески удобная, органичная форма существования на сцене. Оттого непонятно и кто таков Филипп Филиппович. Философ, средней руки медицинский делец, гений, обобщенный трагичный символ интеллигента послереволюционной эпохи, наш современник, в очередной раз оказавшийся под жерновами системы? Я не обрела ответа в том, что увидела на спектакле. А ведь этот ответ для смысла поведанной истории ключевой.Теперь ? о Шарикове. Роль стала бенефисной для молодого артиста А. Манцыгина. И не только из-за «той самой» сцены. Если ее оценивать, то очевидно: это вовсе не похабный стриптиз, а момент явления из собаки человека. Эмбрион разворачивается, возникает существо первозданное, беззащитное и пока еще свершенное в своей чистоте. Но, поскольку в этот момент тело исполнителя абсолютно оголено, публика или смущена, или возмущена, или глумливо хихикает. Вот из-за таких реакций я бы предпочла несколько более скромный вариант облика «новорожденного» Шарикова.И потом, боюсь, как раз скандальная неприкрытость сделает теперь А. Манцыгина объектом пристального интереса, в то время как внимания больше заслуживает сама его творческая работа. Он пластически очень выразителен в роли Шарикова. Собачья повадка перетекает в манеру дворового люмпена, потом ? наоборот. И это сделано естественно, точно. Позже Полиграф Полиграфович является вдруг в черной кожанке, избавившись от всех своих собачье-человечьих особенностей, тогда видишь еще одно перерождение ? в функцию. Шариков строг, уверен, безлик, как и положено винтику всесильной машины. Метафора производит зловещее впечатление. Пожалуй, именно этот главный герой получился в спектакле В. Золотаря наиболее булгаковским, демонстрирующим сложный микс красок и смыслов ? от трогательного до страшного.В остальном, повторюсь, к режиссуре немало вопросов. Ну зачем, например, включать в действие видеокартинки? Эта дань моде, по-моему, в данном случае ни смысловой, ни образной нагрузки не несет.Режиссер, очевидно, любит звонкие ноты, умеет их извлекать ? из артистов, из игры со сценическим пространством. Но одна и даже несколько нот еще не делают песни. И за постановочными акцентами, удачными, эпатажными, экспериментальными, мне кажется, затерялась становая идея премьеры. Что нового поведала она нам о человеческом сердце, которому вечное горе от ума?
