Я никогда героем не была
По поводу азбуки Морзе она и сейчас любого просветит: короткие сигналы — ты, ти, а длинные — та‑а… Помнит не только все эти бесконечные комбинации точек-тире, но и напевы, что у каждого знака свои — забыть их, как оказалось, практически невозможно. А 27 января — день, когда много лет назад разомкнулось блокадное кольцо вокруг Ленинграда, — для нее по-прежнему главный праздник. Дело в том, что радисту-оператору Любе Кузнецовой довелось защищать город на Неве в самые тяжелые его дни. И не где-нибудь — на Ладоге, откуда начиналась знаменитая «Дорога жизни».— Только не вздумайте делать из меня героиню — девчонок, что, как я, добровольцами ушли на фронт, миллион. Для нас это был вполне естественный поступок, — на всякий случай предупреждает Любовь Павловна. А я слушаю и тихо радуюсь, что, несмотря на нездоровье, она нашла-таки силы поговорить со мной. Так бывает: потребность откровения вдруг нахлынет как волна и понесет, понесет…Сокровенное— Говорят, человек сам себя невольно лепит. С самого детства. У меня оно тоже лет до пяти, сытое и счастливое, было, — рассказывает Любовь Павловна. — Помню, достанут из подпола кринку молока — всю выпью и хлебушек попрошу потолще маслицем намазать. Но это когда мы еще с родителями в Кокчетавском районе Карагандинской области жили. Папа — учитель. Мама — по хозяйству. Детишек шестеро. Потом мама умерла. Голод начался, мы в Свердловскую область, в село Хромцево, переехали. Я в первый класс пошла. Как-то раз возвращаемся с сестренкой Лидой домой, а папа мертвый на лавке лежит. Тут уж совсем голодно стало. Сестра старшая, Катя, помню, всё за щавелем нас посылала — она хлеб с ним пекла. Уходя на работу, по кусочку такому, на пастилу похожему, нам оставляла. А когда совсем нечем кормить стало, она нас троих в Свердловск в детприемник отвезла. Там еще хуже было. И голодали, и мерзли. Приодели, помню, нас первый раз, когда в другой детприемник, в Туринский район, отправляли. Посмотрели бы вы тогда на меня: ботиночки, пальтишко какое-никакое, шаль на голове — всё честь по чести, а вместо штанишек — кофта, точнее — рукава от нее… Потом нас с сестренкой на патронат в колхоз Коркинский определили. Вроде как в дочки, а по сути — в люди. Пока у тетки Таисьи жила, всё и по дому, и в огороде делала, а она, бывало, картошечку в печку себе и мужу в чугунке поставит и молоком зальет, а мне — в плошечке маленькой, с обратом. Подчеркивала, что чужая, — вздыхает моя собеседница и тут же спохватывается: «Ой, что-то я разговорилась. Это ведь такое сокровенное. А жалеть меня не надо. Не так уж и плохо в этом Коркинском жилось. Пионеркой стала, в самодеятельности участвовала, подружек завела — Наташу Фатееву и Саню Чернышову. Вот на этом снимке мы в 5‑м классе все втроем, — продолжает она, показывая старую фотографию. — Я, как видите, уже в костюмчике сатиновом — кто-то подарил, в валенках — из роно прислали. А в 7‑м классе наш директор меня, отличницу, к добрым людям жить устроила. Они мне как родные стали.Краснофлотец КузнецоваВ школу связи имени Попова в Кронштадте, в учебный отряд Балтийского флота, Люба в 42‑м попала. А до этого успела после семилетки Ирбитский сельхозрабфак закончить, в Коркинском поработать, даже в Свердловский педагогический поступить — очень уж ей хотелось историю изучать. Но желание защищать Родину оказалось сильнее.— Когда преподаватель древней истории в очередной раз начал рассказывать про Карфаген и Пелопоннес, я сказала: «Девчонки, мы что, после войны про этот Карфаген не узнаем? Пойдемте-ка лучше в райком — на фронт проситься», — вспоминает Любовь Павловна.Заявление у студенток приняли, правда, только с третьей попытки. Зато вскоре действительно вызвали. Спросили на всякий случай (и не только их): «Может, передумаете?». Передумавших не нашлось. А буквально через день они уже ехали в поезде (обычном товарном вагоне) сквозь кольцо блокады на Балтийский флот.— Медицинскую комиссию мы прошли в Ленинграде, в Балтийском флотском экипаже, — продолжает моя собеседница. — Здесь же нас записали кого в радисты, кого — в телефонисты, выдали тельняшки, фланелевки, юбки, ботинки, как сейчас помню, 41-го размера. В таком бравом виде мы и прибыли в Кронштадт, где началась наша курсантская жизнь: строевая подготовка, присяга, занятия по специальности. Днем осваивали морзянку, а ночью — по четыре часа на посту. Что делали? На воду смотрели, десант вражеский пропустить боялись, — уточняет Любовь Павловна. И улыбается: —Думаю, что такие не истощенные блокадной зимой солдатики гарнизону острова Котлин весьма кстати были.По береговым частям их распределили в конце 42-го. Люба попала на радиоприемный центр участка Службы наблюдения и связи Осиновецкой военно-морской базы Ладожской военной флотилии.— Нашей молодежной вахте доверили короткие волны — связь с кораблями и сигнально-наблюдательными постами. Первые две недели, помню, выхожу со своей 134‑й волны, снимаю наушники, а в голове все та же эфирная свистопляска, — признается моя собеседница. — Потом, правда, мозг адаптировался. Шесть часов вахта, шесть отдыхаешь — и всё по новой. Такая вот двухсменка. Без выходных. Целых два года. Конечно, недосыпали, недоедали, да еще бомбежки, обстрелы. Это были наши обычные будни. Совсем не героические. И все равно я была счастлива. Понимала, что нужна, что на своем месте. Гордилась тем, что могла с часу ночи до семи утра не задремать на вахте. А сколько радости было, когда 25 июля 1943-го медаль «За оборону Ленинграда» получила. Значит, заслужила.После снятия блокады были Паланга, Клайпеда, Швентой, Либава и еще полтора года утомительной двухсменки. А 9 мая 1945-го старший краснофлотец Кузнецова встретила в Либаве.«Я зарастаю памятью…»Как там у Самойлова? «Если вычеркнуть войну — что останется? Негусто».Про послевоенную жизнь Любови Павловны Кузнецовой такого не скажешь. Перво-наперво она институт закончила, только уже не педагогический, а сельскохозяйственный. И не в Свердловске, а в Горьком. После войны почему-то куда больше хотелось хлеб выращивать. Работала агрономом в совхозах «Овощник» (в Балахне) и «Горьковский». А с 1964-го и до пенсии возглавляла отдел семеноводства при Горьковском сельхозинституте.Первые 30 лет после Победы фронтовики о своем боевом прошлом скромно молчали. Только в 1975‑м их впервые официально назвали ветеранами войны, соответствующие документы выдали.— Это 9 мая 1975-го буквально встряхнуло наши души. Захотелось общения, — признается Любовь Павловна. — Тут же нашлись участники обороны Ленинграда, которые нас объединили. Моряк Федор Михайлович Братцев собирал балтийцев в школе имени Никонова. В 1978‑м на этой встрече даже сам бывший командующий Ладожской флотилией контр-адмирал Чероков побывал. Потом первый сборник «Горьковчане в битве за Ленинград» вышел, другие «воспоминательные» сборники, изданные областным Советом ветеранов… Ряды наши редеют, так что книги эти дорогого стоят.О том, что сама в этой работе до недавнего времени самым активным образом участвовала, моя собеседница молчит. А мне иногда кажется, что она даже имена всех нижегородцев, прошедших сквозь огонь войны, наизусть знает.— Что памятью зарастаю — это точно, — улыбается Любовь Павловна. — Но по-другому не могу. Душа требует. На войне ведь каждый солдат на каком-то своем конкретном участке что-то очень важное сделал. Значит, никого забывать нельзя.
