Жизнь ветерана: до и после
О том, как Иван Тумаков во время Великой Отечественной войны получил ранения и орден, как после выздоровления спасал, вынося с поля боя, раненых солдат, наша газета уже писала. А вот чем жил он до войны и чем живет после страшных баталий, какие сюрпризы преподнесла ему не менее жестокая штука под названием мирная жизнь, не знает никто. Пока не знает. Мужчину в валенках и рубахе в полосочку, с живыми глазами и с добрым голосом никак не хочется называть стариком. И только задав второй раз один и тот же вопрос, понимаю, что со слухом уже проблемы, да и лукавый прищур тоже, скорее всего, по причине возрастных изменений. Так и есть, в 2002 году ему вырезали желчный пузырь, из-за этого и осложнения на слух и зрение. А после того, как он прошелся по комнате, я понял: валенки тоже лекарство — ревматоидное. Иван Петрович сел за стол, вздохнул глубоко и начал свой рассказ: — Я на девяностолетнем юбилее у себя еще о‑го-го как отплясывал, сейчас уже не спляшешь. А прошло-то всего пять с небольшим лет. Каждый год силы уносит. Прошла уже жизнь. В четырнадцатом году родился, ни одного класса не закончил, первый я у отца был, а в двадцатых годах нас уже было шестеро. Лаптей не хватало. Летом босиком, а осенью в школу идти не в чем. Тетка, сестра мамина, приходила и учила нас азбуке, вот и вся наука. Помню, наварит мама картошки чугунок, смотришь, какая поразваристей, а отец по лбу ложкой: «Не заглядывай, бери заподряд!» — тоже наука, о дисциплине. Ох уж эти двадцатые годы, самые тяжелые были. Подрос, пахать начал, эх жизнь моя крестьянская! Потом в Городец подался на судоверфь деревянные баржи конопатить, конопатчиком я был. Я ведь еще в тридцать пятом на Дальний Восток ездил по договору. Вшестером за год тамошнюю баржу законопатили, деньги получили и обратно, домой. Много тогда заработали! Помню, как сейчас: приезжаю к матушке, отец еще в тридцатом пропал без вести, так вот, всем привез валенки, да денег еще полторы тысячи с собой привез. Хату можно было купить, но на хорошую не хватило. Приглядел дом за две тысячи, говорю, давай корову продадим. Не согласилась, так и доживала в старой избенке. С тридцать шестого по сорок пятый в Красной армии отслужил. После Победы вернулся на родину, в деревню Шубино Николо-Погостинского сельсовета. За время войны дом развалился, жить негде, мыкался по знакомым. Специальности нет никакой, и грамотности нет. Пошел учиться на помощника машиниста паровоза. Выучился, поехал на практику. Машинист кричит: «Пару поддай» (а торфом топили, какой от него пар — пыль одна). Я мокрый, весь в грязи, до ГОГРЭСа не дотянул маленько, как живот прихватило, остановил поезд. Не могу, говорю, больше. Слез с паровоза и больше не полез на него. Так судить хотели! А как же, три месяца меня учили даром, что ли? Так, о чем это я? Ну да ладно, не посадили — и то хорошо. Женился вскоре — не женился, познакомился. Она меня на пять лет моложе, тоже демобилизовалась, муж погиб. Сошлись мы, в ее комнатке в Балахне и обосновались. Веселее стало жить. Свояк мне как-то и сказал, что шофером можно устроиться. Боялся, что не пропустит меня медкомиссия по пальцам, нет, пропустила, может, не заметили. Через три месяца получил права и подался в Восточную Пруссию. Двадцать шесть лет там отработал шофером, вернулся сюда уже на пенсию. Да, оформился там шофером, сделал ей (сожительнице. — Авт.) вызов, приехала, так и жили. Пятьдесят лет жили нерасписанные! Расписались и еще четыре года прожили, а детей не нажили. Думали взять из детдома. Думали-думали, ведь все равно слух дойдет, что не мама и не папа мы ему. Может так быть? Может! Не рискнули. Вот и остался я сейчас один. Жена, два брата уже померли. Сестра, что в ГОГРЭСе живет, болеет, еле ходит, вторая — в Москве у дочери. А я тут в доме ветеранов кукую. Вот такие дела. О чем жалею? Вот жизнь плохая ушла, какая же она тяжелая была, сейчас бы жить да жить, только кончается жизнь наша! То тут болит, то тут. Вот соседи спрашивают, как до моих лет дожить можно, секрет выведывают. А нет секрета, хоть и курил 64 года, но лет 12 уже не курю, выпить водочки не прочь в меру. Дед мой жил 112, бабушка — 113 лет. Тетка моя 97 прожила, вторая — 92 года. Гены, видать! Вот такой старожил-ветеран живет в отдельной однокомнатной квартире Балахнинского специализированного дома для граждан пожилого возраста и инвалидов. Можно сказать, что Иван Петрович — живая достопримечательность этого дома, в свои неполных девяносто шесть лет посещает все проводимые здесь мероприятия. Здоровья вам, Иван Петрович, до встречи на вашем столетии!
