Браво, мальчик, браво!
Нина Прибутковская – известный нижегородский журналист идраматург. Причем ее пьесы ставятся в театрах далеко за пределами Нижегородскойобласти. А еще Нина Юрьевна – мастер замечательных рассказов с тонкой иронией иглубоким смыслом. Один из них, вышедший в сборнике «Я красива, я умна, ясчастлива», мы предлагаем вашему вниманию.Петр Михайлович Мартынов стал похож на Иосифа Кобзона. Когдаи как это случилось, он и сам толком не помнит.Возникает случай в автобусе, не случай, а так себе – непоймешь что. Но когда начинаешь сопоставлять и делать выводы, то получается –это и есть точка отсчета, может быть, и до нее что-нибудь возникало, но памятьбольше ничего уловить не может.В автобусе какой-то пьянчуга сказал ему:– Иосиф, подвинься!Он чисто рефлекторно подумал, что обращаются к Сталину, тутже опомнился, что Сталин давно умер, и тут же ощутил кулак в боку. Ну и что? Ондаже связываться не стал – ниже его достоинства связываться с алкашом, которыйспутал его с собутыльником, каким-то Иосифом.Через три дня он зашел в булочную. Ему хотелось спать ивообще ничего не хотелось. К нему наперерез бросилась продавщица.– Я директор магазина Усольцева Галина Васильевна, –представилась она и потянула из рук Петра Михайловича батон.Он уступил, но заспорил:– Я шел к кассе! Все видели!– Немедленно смените, – приказала директор подоспевшейпродавщице, и Петр Михайлович стал ждать, когда принесут свежий горчичный. Адиректор магазина говорила ему:– Я вас как увидела, глазам своим не поверила.– Почему же, я часто к вам захожу, – вяло ответил он.– Родственников навещаете? – поинтересовалась она.– Вообще-то навещаю, – согласился он.– Молодец! – восхищенно, с жаром произнесла она. Он пожалплечами.– Иосиф Давыдович! – голос ее дрожал, как перелив бриллиантана свету. – Вы не могли бы дать мне автограф?Он сначала инстинктивно спутал автограф с авторучкой, сталощупывать нагрудный карман рубашки, потом понял: автограф – это автограф, и тутже понял, что его перепутали с каким-то евреем.– Старею! – подумал он и тихо вышел из булочной.Работал он в одной организации снабженцем. Приезжает застеклом, а ему знакомый мужик говорит: «Я уж думал, к нам Кобзон приехал».– Не приехал? – переспрашивает Петр Михайлович.– Да я на тебя подумал: Кобзон приехал. Выходишь из машины,ну, думаю – Кобзон! Чего он здесь делать собрался?– При чем здесь Кобзон? Ты стекло думаешь завозить?И так пошло-поехало: «Мы думали, Кобзон. Я смотрю, вродеКобзон! Нет, ну как похож! Слушай, тебя с Кобзоном спутать – пара пустяков!»Кто-то спрашивал: «У тебя что, евреи в родне были?»– Да никогда! – уверял он.– А чего же ты тогда?!Сам не знал, как объяснить этот феномен, Петр Михайлович. Ажизнь шла диковатая. Те, кто не знал, что идет Петр Михайлович Мартынов,смотрели восхищенно, показывали детям, говорили: «Кобзон идет!» Те, кто знал,говорили то же самое в лицо жарко и восхищенно, так что постепенно ему этослово стало казаться ругательством: Кобзон ты! Иди ты на Кобзон! Пошел вКобзон!Детям Петра Михайловича во дворе и школе кричали: «ДетиКобзона идут!» Они плакали. Жена ходила к прорицательнице, и та сказала, чтонаслал кто-то порчу, и дала всякие способы, начали лечиться. После первогоприема собственной мочи, настоянной на листьях лопуха, у Петра Михайловичапоявился волнующий баритон. Лечение прекратили в срочном порядке.Каждую свободную минуту он подходил к зеркалу, в зеркалеразворачивался и смотрел на него, как в зрительный зал со сцены, Иосиф Кобзон!Он бежал к другому зеркалу и там видел облик известного артиста. Становилосьстрашновато, как будто нечистая сила справляла внутри него новоселье. Чтозначит – руки и ноги твои двигаются не так, как ты предполагаешь, и слушаешь тывсё время не свой голос, так что молчать и то лучше! Нет тебя, а кто есть –непонятно, естественно предположить, что ты умер, а в тело, в оболочку твоюзаселился другой. Ну, это как в квартире твоей другой заселился бы, а тебявыгнал! Иди, куда хочешь. Непонятно только, зачем знаменитому Иосифу Кобзонунужно было заселять оболочку неизвестного Петра Михайловича. Разве ему своей нехватило?Может быть, душа Кобзона разрослась до таких большихразмеров, что должна была занять сразу два тела? Но это уже философия! А жизньесть жизнь! И послали они с женой в Москву заявку на пластическую операцию.Долго ждал Петр Михайлович, но вытерпел, дождался и, когдапришла открытка, собрался, надел черные очки, шляпу на лицо надвинул и,отворачиваясь, с грехом пополам доехал до Института пластических операций.В приемном покое подал паспорт, повестку – всё какполагается, дежурная взглянула на него, извинилась, вышла, и через пять минутПетр Михайлович сидел в кабинете главврача.– Петр Михайлович Мартынов, – с нажимом произнес главврач,вглядываясь то в фотографию в паспорте, то в лицо Петра Михайловича, – ПетрМихайлович Мартынов. А из чего это видно?– Видите ли, в чем дело, доктор… – Петр Михайлович изложилисторию со всеми вытекающими из нее переживаниями. Доктор слушал терпеливо.– Я вас понимаю, – сказал он. – Но и вы нас поймите! Выпредъявляете паспорт, в паспорте одно лицо, а на вас другое!– Так я же объясняю!– И вы нам предъявляете, вы меня извините, не лицо дяди Петис улицы, а лицо народного певца!– Я его что, своровал?! – обиделся Петр Михайлович.– Кто говорит такое?! Но вы нас поймите правильно. Мы сейчасдолжны взять и это лицо уничтожить.– Но я не Кобзон!– Где это написано?!– Вы что, смеетесь? – Петр Васильевич прозвучал низамичужого баритона.– И голос! – вздохнул врач.– Это мой паспорт, – Петр Михайлович тыкал пальцем вфотографию, бархатный рокот переливался профессиональными нюансами волнения. –Это моя жена! Мои дети! Я в милицию пойду!– Ничего не имею против, – уважительно парировал врач, – ипусть они дадут вам справку, что вы не являетесь Иосифом Кобзоном. И даже есливы не являетесь Кобзоном, – домыслил врач, – мы всё равно не имеем праваприкасаться к вашему лицу, потому что Кобзон – это национальное достояние, а унационального достояния есть своя художественная ценность! Вот стоит памятник.Хотят его снести! Но если этот памятник является художественной ценностью,никто вам его снести не позволит. Так и с вами. Принесите разрешение на вашснос, то есть на операцию, и пожалуйста!Силы покинули Петра Михайловича. В голове его кто-то бил постенкам молотком, мозги звенели, звон отдавался в шагах. Он шел по Москве.Родных и знакомых у него не было, он выехал, рассчитывая на больничную койку.Срочно нужно было искать Кобзона. Но в адресной тумбе, кудаон, загородив лицо, обратился, сказали, что сведений на великих людей не дают.Он подошел к милиционеру и спросил, где найти Управление эстрадными певцами.Милиционер заулыбался и пожелал ему больше двигаться по сцене, «вот какЛеонтьев, хотя тот уже немолодой». При этом всё искал глазами скрытую камеру,говорил, что понимает юмор, и спрашивал, в какой день и час смотреть передачу.Обращаться к прохожим было бессмысленно. Он шел по Москве,разглядывая таблички на дверях организаций, а люди шли ему навстречу ирадовались, что наконец-то наступила такая демократия, что большие люди сталиходить по тротуару вместе с маленькими. Дело происходило весной, и солнцесветило в глаза, и по Москве шел живой Иосиф Кобзон, как по тайге насобственных ногах Тунгусский метеорит. Людям было светло и весело, хотелосьжить одинаковой жизнью с Тунгусскими образованиями и ходить по одним и тем жеулицам пешком.К вечеру, совершенно измученный, он зашел в какую-тозабегаловку. Цены там, впрочем, оказались выше прежних ресторанных – ему быловсё равно. Голова была мешком с гвоздями, гвозди дырявили мешок, от боли глазаплохо видели, думать не хотелось. Необходимо было остановиться и поспать.– Извините! – сказал рядом чей-то мутный образ. – Но вы неИосиф Кобзон.– Как вы это поняли? – удивился Петр Михайлович.– Это ерунда, что люди похожи снаружи, – доедая со днатарелки, ответил незнакомец. – Люди похожи изнутри. Смотрели шоу двойников? Тамдвойница Мерилин Монро – один к одному, и размеры, и внешность, и формы, а – неона! Изнутри сходство не идет, огонь внутри не зажжен! Тут никакие черты лицане помогут!– Спасибо! – поблагодарил Петр Михайлович. Кажется, образбыл черноволос, с широким носом, карими глазами, шарфом поверх пиджака и вообщепоходил на статуэтку чертика.Потом, при ближайшем знакомстве, Петр Михайлович рассмотрелего круглые карие глаза, слишком светлые для того, чтобы излучать грусть поповоду человечества, но достаточно темные, чтобы выдавать честолюбие голодногосудьбой человека.Разговорились и пошли пить к нему в комнату московскогодворника. Там дополнительно разговорились.Вообще-то он из Пензы. Очень уютный, хороший город, но онживет в Москве, потому что важна взлетная полоса.Ему уже 35! Еще два года, и ему не подняться в воздух, туда,где на высоте ста тысяч метров летают комфортабельные скоростные птицы. Полетих красив, но мало кто знает, что для того, чтобы подняться в обыкновенныймосковский воздух, требуются усилия ракетоносца. Да, у него в Пензе жена иребенок. Но если хочешь взлететь, нужно быть свободным от обязательств, не жалеяникого, но никого и не осуждая. Только в таком виде ты, может быть, проскочишьзвуковой барьер. А нет – значит, разобьешься, но ниже уровня океана, ввыгребной яме жить нельзя. Во всяком случае, пусть живет, кто хочет, а он черездва года либо так, либо эдак! Он пресмыкающимся не создан!Здесь, в чужой московской квартире, по-старомодномуогромной, под высоким потолком и голой лампочкой, среди длинной ночи, ПетрМихайлович открыл для себя новую цивилизацию, о существовании которой не знал,то есть, может быть, только так, теоретически и знал, но не видел, как мы невидим жителей шестого измерения. Не показываются они нам.Каждое слово нового знакомца падало на дно сознания ПетраМихайловича и укладывалось там, как будто там и лежало. Получалось так, что ПетрМихайлович всё так себе и представлял, но только не знал, что представляетименно это: никто ему об этом не рассказывал.Бегали к таксистам за водкой уже в третий раз. Ели икру ибананы. Звонили по телефону женщинам, обещали шестьсот тридцать триудовольствия.И в конце концов, в большой этой комнате, отрешенный отсвоего города и семьи, сгорбленный над стулом, который к дивану был придвинутвместо стола, над блюдцем, в котором окурки лежали вместо пепельницы, надзахватанным стаканом, над куском хлеба, заплакал Петр Михайлович горькимислезами – о том, что жизнь его прошла мимо.Утром, когда голова опять включилась, но уже опохмельнойгудящей болью, Петр Михайлович понял, что поступил неправильно, попав в этуквартиру. Он хотел извиниться и уйти, но в квартире стояла безлюдная тишина, авходная дверь не открывалась.Наконец хозяин пришел с пакетами под мышкой и с брезентовой сумкой,набитой бутылками. Сумку нес высокий, очень худой парень по имени Коля.А потом, когда было выпито всё, что тащилось в брезентовойсумке, когда душа, пройдя определенный рубеж, ударилась в полет, – вот тогдаоткрылась дверь и вошла АЛЛА ПУГАЧЕВА.– Мальчики! – сказала она. – Я не люблю людей, которыечувствуют себя уверенно. С какой стати? Уверенность может принести толькослава. Правда, Иосиф?Он хотел сказать, что он не Кобзон, но постеснялся: Алла!Когда еще увидит? Будет что детям рассказать.– Дурачок! – сказала она хрипло, улыбнулась с прищуром ипоцеловала в губы.– Хорош! – объявила она присутствующим. – Пора ехать!Потом Петр Михайлович помнит, что ехали в «девятке», какМосква кончилась, помнит. Помнит, что много пил, смеялся и целовался с Аллой.Отрешенность полета помнит.***Утомленное солнце, бмч-тч-тч… Нежно с морем проща-алось.Бмц-тц-тч… Какие внимательные лица его слушают! Зачем они слушают его? Онничего не знает ТАКОГО, чтобы сказать, ах, он и не говорит… Он, кажется, поет,конечно, поет…Кто?! Кто выставил его перед людьми?! Уберите немедленно!Зачем они сели и обложили его вниманием, словно волки? Мама! В этот час тыпризна-алась… Мама, ты помнишь, как играл аккордеон у дяди Жени Парфенова? Всетогда пели и были добрыми, мама. А может, и нет. Мне немного взгрустнулось. Оникричат: «Браво»! Они бегут с цветами, тянутся руками, глазами, улыбками. Чтонет любви. Та-ра-па-ра-рам. Тч-бамц. Знаешь, мама, сцена – единственное местона свете, где стоит жить.Нина Прибутковская: «Если можете, не становитесь писателями»Сейчас есть обучающие мастер-классы по любым проблемам.Хочешь стать писателем? Начинающим – 5 вебинаров. Известным – 6 вебинаров.Классиком – 12 вебинаров и четыре тренинга.Композитором стать труднее: ноты надо знать, причем нетолько первой октавы.Меня когда-то родные уговаривали: «Не пиши, имей совесть!»Был Мандельштам, был Толстой, и кроме них столько было, что всё пространствоуже исписано на миллиарды лет вперед. Слова и строчки как снаряды в воздухеносятся, никто их не читает, потому что у человечества пресыщение от книг.Двухтомники, трехтомники, полные и неполные собрания сочинений, земной шарсдувается под грузом историй, мыслей, глаголов, междометий, да всё еще наразных языках – бедная планета! Главное, менялось бы всё к лучшему от всего,что пишут и сочиняют, ведь все писатели мира во все времена только и занимаютсятем, что воспитывают своих современников, а то еще и в будущее умудряются своигуманистические идеи протолкнуть. Ну это, конечно, к великим относится, но учеловечества великими считаются только те, кто даже в кромешном ужасе призываетбыть выше обстоятельств.Поэтому писать, чтобы людей лучше сделать, – бесполезно.Пишите для себя, пишите оттого, что не можете не писать. Вот алкоголики пьют,потому что не могут не пить. А настоящий писатель чем отличается от алкоголика?Иногда и соединяет в себе эти два основополагающих признака Творца. Главное вписательском деле – никогда не думать. Ни-ког-да! О чем бы ни писали.Это потом, если вас оценят, будут говорить – Он (писатель –мужского рода всегда) хотел сказать… Ничего нормальный писатель сказать нехочет, потому что не знает, что напишет в следующую секунду.Представьте себя в коляске, в которую впряжены несколькобесноватых лошадей. Дым столбом, всё летит, кувыркается, глаза зажмурили инесетесь. О чем думаете? Ни о чем! Вот это состояние, когда НИ О ЧЕМ, а толькозалезаешь всей ладошкой к себе в кишки и вынимаешь, вынимаешь оттуда какие-тодетали человеческие, глаза чьи-то, уши, возможно, истории, крики, запахи, боль…И всё крутится на бешеной скорости, как в барабане стиральной машины,перемешивается, отжимается, и вот сбавляется скорость, останавливаетсяцентрифуга ли, мясорубка ли, коляска ли с бешеными лошадьми, и ты понимаешь –всё! Вот всё, что хотел, то и сказал теми словами, которыми хотел.А теперь начинается основная работа. Ты себя долженпрочитать. И вот тут-то включается мозг, и ты, если ты писатель, начинаешьвникать в то, что написал. И оказывается, тут недосказал, а тут недостроил.Да, забыла еще предупредить: в любом жанре – роман ли,рассказ, эссе – есть своя конструкция. Писать – как дом строить: потолок,балки, стены. Всё рассчитать нужно, чтобы потолок на балки не упал, а колонныдействие на себе держали, как атланты держат небо на каменных плечах. Тутдобавить, а тут прибрать… Как портной, возишься с костюмом. Главное, чтобыкостюмчик сидел и читателю было бы интересно тебя читать.И после всего, что ты натворил, – ты понимаешь, что никомуна фиг не нужен. Вспоминаешь, что мир перегружен сюжетами, словами, криками…Пытаешься больше не писать. Мучаешь любящих тебя людей, потому что они думают –ты на них сердишься. А ты не сердишься, ты не понимаешь, как жить, если неписать! Терпишь! Терпят тебя!Главное, у тебя появляется возможность думать, много думать.Но вот как-то раз, в какую-то непонятную минуту ты перестаешь контролироватьсебя и срываешься. Опять ты не думаешь, опять несешься, тебя крутит, болтает,выжимает…Если можете, не становитесь писателями! А если не можете,дай вам бог сил и успехов!
