Черпачок родной речи
В Нижегородском издательстве «Дятловы горы» вышла очередная (14‑я) книга Бориса Жукова «Черпачок из Святколодца» (о языке родной деревни). Опыт популярной лингвистики.Вступительную статью в нее мы сегодня публикуем.Святой колодец — отрада моего детства, родник на полпути от деревни к лесу, ключ, бьющий из-под глиняной горы поэтому второе его название — Глинище. Ах, как он манил к себе в знойный день, когда возвращаешься с полным кузовком грибов или ягод! Неказистый внешне: полусгнивший сруб, неудобный подход, мутноватый от болотистого ила ручей, бегущий от него к речке. Но вода в колодце чиста, как слёзка, вкусна — сыт не напьёшься, и, видимо, целебна: зубы ломит, но никто никогда не простужался. И всегда на срубе его какая-то чаплыжка, кандейка — готовый к услугам путника черпачок.Вот таким же мне кажется язык моей деревни: внешне грубый, жёсткий, неправильный, но по сути хрустально-прозрачный, выразительно-вкусный, восхищающий и врачующий.Позвольте, дорогие читатели, предложить вам скромный черпачок из этого кладезя.Неисчислимые беды, обрушившиеся за последнее время на русский язык: вопиющая безграмотность, стилистическая небрежность, лексическая эклек^тика, сленговая тарабарщина, засилье иностранщины, заму-соренность вульгаризмами и матерщиной — дают все основания говорить о вытеснении правильной речи каким-то чудовищным суррогатом. Бодряческие заявления: «Наш язык, не впервые атакующийся со всех сторон, выдюжит, перемелет все напластования,» — мне кгржутся неубедительными, потому что никаких серьёзных мер по защите «великотто и могучего» не предпринимается. Но, если с этими бедами при желании можно справиться, то есть и беда непоправимая — оскудение языковых недр (народных говоров). А ведь именно народные говоры лежат в основе общепонятного, образцового, эталонного языка, который принято называть литературным. Он тот же народный, но, так сказать, окультуренный мастерами слова: писателями, артистами, языковедами.Десятки тысяч деревень за годы «демократических» реформ ушли в небытие. В их числе и Вычурки Гагинского района Нижегородской области, деревня, где я родился и вырос. С каждой порушенной деревней уходит свой, особенный, говор, особенный мир общения, воззрений, чувствований. Безвозвратно теря^ется масса удивительно точных для обозначения предметов, фактов, явлений слов: утиральник, подмаз, тяпка, мешалка; слов-образов: глаголь (самоварная труба), вздрючить, пришипиться; слов-характеристик (с их экспрессией, их эмоциональным зарядом): выворотень, шигонажка, охлёсток… Навсегда могут быть забытыми мудрейшие афоризмы: « хитёр: сядет на семь — девять выведет», «ну, мчимся: десятый час девяту версту — только вёшечки летят; загадки: «пышная, румяная, но всё равно коср^лявая» (вишня), «на суше — не взглянешь, в воде — не насмотришься» (поплавок); присловья: «ешь собака, да незна-ма», «ёдова короб — и в лес, всё дома хлеб не ест».А частушки! И с драматизмом горькой судьбины:Мамочка неродная ‑Похлебочка холодная. Кабы родная была бы — Щец горячих налила бы, и с озорнинкой: Чтобы с милкой веселиться,Прихватил я бутылёкА она: «Давай любитья», ‑Я беру под козырёк, и с игрой слов (с омонимической рифмой)Полюбила я годка — И душа волнуется: Называет: «Ягодка», ‑Горячо целуется, и с непременной поэтической стрункой:Я в Маресьевской приёмной три потери потерял: Первая потерюшка — с головы кудерушка,Вторая потерюшка — мягкая постелюшка,Третья-то потерюшка — дорогая девушка.А народное умение нарисовать словесную картину! «Буран — тору не знать»; «невестёшка-то бы ничего, да больно морды много».Так могли говорить мои земляки-вычуряне. В Ляпне, что всего-то в 3 км, иной склад речи, иной выговор. У нас ытойди, ыгурец, у них ‑утойди, угурец; у нас не чпыряйся, у них не суляйся (и то, и другое означает не толкайся); у нас поташ жечь, у них купальницу палить, т.е. разводить костёр.Хвастаться вычурским говором не приходится: произношение грубейшее. Кроме жёсткого О в неударных слогах (это про нас: «Чай, кОрОва-тО пила, а брюхО-тО хОлОднО»), ещё и Иканье, и даже Ёканье. Дед Сирьга (вместо Серьга), присняк (вместо пресняк), билинка (вместо беленка). Мы умудрялись выговаривать Ё (вместо Е), как безударное: бегу, седой, нибёса. Особенно грубо звучало чёво, тогда как в соседних акающих сёлах говорилось чаво (в Ушакове), чиво (в Звереве). Как для большинства диалектов, для вычурской речи характерны били краткие окончания прилагательных и местоимений: така разумна, всяка: жилезна и диривянна; стяжения в отчествах и глагольных окончаниях: Иван Николав, слышь, хворат шибко; народная этимология: мазелин (вместо вазелин); соотнесение заимствованных слов с русскими по звучанию: у них, знашь, каке протяжи-та (французское протеже превратилось в протяжи)…Если наши учителя говорили примерно так же, можно представить, каково было выучиться грамотному письму. А уж орфоэпией пришлось заниматься всю жизнь.Но это не главное. Яркость, выразительность «вычурского» языка позволила мне / дать ответы на некоторые лингвистические вопросы или, по крайней мере, предложить свои версии объяснения «непоняток».Однажды я услышал по областному радио рассказ некоего автора о новой книге о Чкалове. Ведущая спросила, не задумывался ли он о происхождении этой фамилии, и тот высказал предположение, что в основе фамилии Чкалов — слово ч к а (по Далю, льдина). У поэта Александра Фигарева есть стихи, в которых говорится, что эта фамилия от слова чкать ; (бить). Но в том и другом слу^чае фамилия / была бы Чков или Чкин (даже не Чкаев и не Чкатов), потому что русские фамилии образуются от корня слова (здесь чк) и суффикса-ов, — ев, — ын, — йй. И я вспомнил, что в нашей деревне были в ходу слова чкалять (толкать), очкалить (осалить), зачкалить (зашвырнуть). Возможно, мастер толкнуть с си- , лой, попасть в цель, ловко забродить что-то, / назывался (допустим, имел прозвище) Чкал, т.е. сильный, меткий, ловкий. Вот от этого-то Чкал скорее всего и произошла фамилия Чкалов. А Валерий Павлович с лихвою оправдывал её.Не прекращаются споры о значении слова зга в известном выражении ни зги не видно (т.е. тьма — глаз коли) .Когда-то на уроках литературы нам объясняли, что будто бы в старину згой называлось колечко на дуге в лошачьей упряжи. Но ведь это выражение было в ходу и у пеших путников. Мне более правдоподобной казалась версия некоторых языковедов, что зга — это видоизменённое написание слова стьга (тропа), стёжка-дорожка. Вычурский вариант этой идиомы тору не знать (где тор — тоже тропа, говорят же торная дорога, проторенный путь; не знать — незаметно, не видно), подтверждает эту догадку.В поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» в рассказе о поповском житье-бытье говорится: «Попова каша — с маслицем, поповы щи — с снетком». В школьных изданиях поэмы сноска объясняет: «Снеток — мелкая деликатесная рьг^бёшка (семейства корюшек), которая водится, в основном, в заграничных водоёмах и в очень редких наших северных». Невольно встаёт вопрос: откуда у сельского священника среднерусской полосы, который, как там же сказано, «жил беднее / зархудалого последнего крестьянина», возьмётся дорогущий деликатес. Да как-то и не вяжется фраза щи с снетком. Рыбные супы в деревне звались ухой.И опять говор родной деревни вывел меня на размышление. У слова снеток (сняток), в других местностях это сым или сним, есть второе значение — сливки. Недаром то, что остаётся после снятия снятка называется снятое молоко. Если принять эту версию толко- ; вания слср’Ва снеток, то фраза: «Попова каша — с маслицем, поповы щи с снетком (забеленные сливками), — обретает более органичный смысл. Слова маслице, снеток в этом случае одного семантического ряда. И снимается вопрос о поповских возможностях вкушать деликатесы.Книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» начинается эпиграфом из Тредиаковского: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», — как сжатой характеристикой крепостничества, разоблачению которого и посвящено это произведение. И все слова эпиграфа вроде бы понятны, кроме обло. Его толкование в разных изданиях, как , тучно, кругло, кажется не соответствующим > язвительной окраске прочих эпитетов. Диалектизм облый со значением не только жирный, упитанный, но и прожорливый, ненасытный всё ставит на свои места. «Ненасытное, самодугрттое, огромное, стозевное, лающее чудовище» — вот что такое русское барство. Однокоренное с облый слово облом (не в нынешнем сленговом знарчении неудача), означающее крупный, неуклюжий, грубый че- человек, лишний раз подчёркивает негативный смысл слова обло.Смею предположить, что расхожее ныне выражение «ботать по-фене» (где чёрточка неправомерна) никакого отношения к неведомой Федосье не имеет. В лексиконе вычурян есть слово ботать, т.е. стучать, греметь, грохотать, и слово ботать, т.е. марать, пачкать, но оно же может означать — развести, наме- , шать (набетала вместо, сыты столетнего варенья).Известно, что коробейники, торговцы вразнос мелочным товаром (нитками, иголками, резинками, булавками), в некоторых местностях назывались — офенями. У них был в ходу весьма своебразный язык, в котором было столько намешано (наботано): арабские, тюркские, армянские, еврейские, цыганские, финно-угорские слова со всевозможными искажёнными или напридуманными русским, что можно было безбоязненно договариваться между собой при покупателях, как их дурить, как их надуть, как их обутьв лапти. Так что, наверное, правильнее было бы не «ботать по-фене», а «ботать по-офеньи» (глядишь: и чёрточка узаконилась).Сделав для себя эти маленькие открытия, я подумал: а не составить ли словарь вычурекого языка, тех особенных слов, которые употреблялись только в нашей деревне и не вошли в общеизвестные словари, в том числе и в словарь Даля, и слов знакомых, но с совершенно иным значением. К первым относятся: дибеть, хизнуть, стяблый, ятный, чирукон, разинька; ко вторым — брусок (пескарь), погода (снегопад), колено(звено жестяной трубы, соединящей голландку с печью), царить / (миловаться). Наверное, какие-то слова отнесены к «вычурским» весьма условно, они употребительны и в других говорах (краля, дрюпнуться, чай, инда), но уж очень кажутся «нашенскими».К словарю хотелось бы добавить собрание неизвестных или малоизвестных пословиц, поговорок, присловий, загадок, а в качестве , приложения — мои наблюдения над синонимическим богатством, метафоричностью народного языка и кое-что из истории отдельных слов.Все это — чтоб лишний раз подчеркнуть, как наблюдателен, как мудр, как поэтичен русский мужик. Горько слышать, как Радио России «дурачит» деревню издёвкой: «Корову продали — мобилу купили, а Ваське-братану — костюм спортивный: жениться собрался».Что
