Дворяне
Да… Были люди в наше время, Могучее, лихое племя,Богатыри — не вы…Михаил Лермонтов.В каждый конкретный исторический момент у любой нации, у любого народа всегда есть некий условный образец для подражания. Причем не исторический, а самый что ни на есть современный. Это так называемый высший класс, та социальная группа, которая в обществе воспринимается в качестве национального авангарда, в качестве образца для подражания, которому сильные и энергичные стремятся подражать, а еще лучше — стать таким же, а слабые и трусливые просто завидовать. Такая передовая группа, на которую ориентируются все остальные слои населения, есть всегда. В сегодняшней России — это бюрократия, присосавшаяся к денежным потокам. Ей завидуют, ее ненавидят, ей подражают, в нее стремятся влиться, но все так или иначе уверены, что она — главный политический, экономический и идеологический рулевой в стране. Еще двадцать лет назад таковой группой в России полагали предпринимателей. Полвека назад — ученых и поэтов, интеллигенцию. Восемьдесят лет назад — революционеров, большевиков и комиссаров. Двести лет назад таковой передовой группой в России было дворянство. Дворянство тогда обладало всей полнотой политической, экономической и идеологической власти. И не просто обладало. Вся остальная страна признавала полное право дворянства на обладание этой властью. Это очень важный момент — лояльность общества. Уже в середине ХIХ века эта лояльность будет утрачена. Уже при императоре Александре II общество будет оспаривать монополию дворянства на власть и лидерство в обществе. По разным причинам, нам они сейчас не очень важны. Нам важно то, что в начале ХIХ века эту монополию не оспаривал никто. Из дворянской среды верстались все высшие чиновники империи. Из дворянской среды выходила вся культурная элита страны, вплоть до середины ХIХ века. Дворянство составляло костяк армии. Вот это — служба в армии, готовность ежедневно, ежечасно умереть за царя и Отечество — именно это составляло основу права дворянства на власть и лидерство. Не насилие, не угрозы, не террор — не это делало дворянство признанным лидером общества. Готовность умереть — вот что составляло основу всеми признанного лидерства. Крестьяне пахали, купцы торговали, священники служили, дворяне воевали. Конечно, были еще казаки, но они воевали за свои особые права и за землю. Были крестьянские рекруты, но те воевали по набору и по обязанности. Дворяне воевали из чести, из славы, из честолюбия, из чего угодно, но только не из-под палки. Они служили добровольно. И умирали тоже добровольно. Тут вот в чем дело. Два документа — «Манифест о вольности дворянства» 1762 года и «Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» 1785 года — помимо всех прочих прав закрепили право дворянства не служить. То есть, освободили дворянство от обязательной службы, введенной и закрепленной Петром I. И что же? Никакого бегства дворян со службы, особенно и тем паче военной, не было и в помине. Представим себе эту же ситуацию в наше время. Законодательно разрешено всем юношам призывного возраста не служить в армии. Ну, и как, долго у нас продержится армия в таких условиях? Думаю, мало кто сомневается, что 90 процентов срочников разбегутся в первый же день указа. А теперь вернемся в то золотое время. Дворяне совершенно легально могут не служить, и тем более не воевать. Дворяне совершенно легально могут бездельничать за счет крепостных. И, однако, несмотря на беспрерывные войны, которые империя вела в XVIII — XIX вв., никакой нехватки офицерского состава, как сколь-нибудь серьезной армейской проблемы не было. Более того, сплошь и рядом желающие отправляются в армию действующую, сверхштатно, поскольку все вакансии заполнены. Примеры нигде и никогда не служащего дворянина были настолько редки, что их в буквальном смысле можно пересчитать по пальцам. Одним из таких редчайших примеров неслужащего дворянина был известный приятель Пушкина князь Голицын, который — вот любопытная деталь — до старости должен был подписываться в официальных бумагах: «недоросль». Дело в том, что без службы нельзя было получить чина, а при оформлении любых официальных бумаг — купчих, закладов, актов покупки или продажи, загранпаспортов — требовалось указывать не только фамилию, но и чин. Дворянин, не имеющий чина, должен был подписываться: «недоросль такой-то». Неслыханное унижение, даже по нашимвременам! По тем — тем более. Но, конечно же, не эта бюрократическая казуистика толкала дворян в армию. Они могли бы служить по гражданской службе, но штатской службой брезговали, считая ее «подьяческой». Настоящим, мужским делом дворяне считали службу военную — в армии, в гвардии, в пехоте, в кавалерии, во флоте. И никакие маменьки и папеньки не могли убедить их в обратном. Помните характерный эпизод из «Войны и мира»? « — Да, ma chere, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает университет и меня, старика: идет в военную службу, ma chere. А уж ему место в архиве было готово, и все. Вот дружба-то? — сказал граф вопросительно. — Совсем не из дружбы, — отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь, как будто от постыдного на него наклепа. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе. Он оглянулся на кузину и гостью-барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения. — Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? — сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя. — Я уж вам говорил, папенька, — сказал сын, — что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, — говорил он, все поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню». Да, маменьки и папеньки во все времена одни и те же, во все времена стремятся уберечь своих сыночков от армии и войны. Но не во все времена сыночки их слушают. В те времена мнения друзей и красивых девушек, сердца которых склонялись к бравым воякам, а не скучным чиновникам, были для юношей ценнее, чем все благоразумные советы маменек и папенек. Тем более, что и последние тоже разные попадались. В той же «Войне и мире» старый князь Болконский благодарит своего сына, князя Андрея, что тот не отсиживается за бабьим подолом, а идет на войну. Это было нормально, это было в порядке вещей. Дворяне служили, дворяне воевали, дворяне умирали. Все дворяне — от полунищих провинциальных, живших на одно жалованье, до блестящих аристократов, приближенных ко двору и самому императору. Любимец императора, 28-летний генерал артиллерии Александр Иванович Кутайсов, в 1812 году мог отсидеться в Петербурге, при дворе, повод бы нашелся. Но он оказался в самой гуще Бородинского сражения и погиб на батарее Раевского. Выберите сейчас любого приближенного к Путину или Медведеву чиновника и попробуйте представить его погибшим в бою. Слабо? Тогда было другое время. Тогда было золотое время. Век настоящих мужчин, век блистательных воинов. Которыми настоящие женщины будут восхищаться во все времена, как Марина Цаетаева, например: Ах, на гравюре полустертой,В один великолепный миг,Я встретила, Тучков-четвертый,Ваш нежный лик… В одной невероятной скачкеВы прожили свой краткий век…И ваши кудри, ваши бачкиЗасыпал снег. Три сотни побеждало — трое!Лишь мертвый не вставал с земли.Вы были дети и герои,Вы всё могли… Александр Алексеевич Тучков, четвертый из пяти знаменитых братьев Тучковых, погиб на Бородинском поле. Как и его старший брат, Тучков-первый. Лучшие и знатнейшие дворянские роды России отправляли своих представителей на войну, и армию составляли тогда не низы общества, как сейчас, а верхи. Тучковы, Толстые, Раевские, Милорадовичи, Волконские, Голицыны, Трубецкие, Тургеневы — сливки общества, обласканные судьбой и милостью императора, изнеженные в петербургских и московских салонах, в любой момент готовы были бросить свою барскую жизнь и, надев сапоги, отправиться на войну, на смерть. И бросали, и отправлялись. И погибали. В беспрерывных наполеоновских войнах первой четверти ХIХ века мало какая дворянская семья не потеряла отца, сына, брата, мужа — война выкашивала целые поколения молодых дворян. И никто не организовывал бесчисленные пикеты с требованием «прекратить бессмысленную бойню». Никто не призывал «вывести войска из Ирака», «отдать генералов под суд». Комитеты солдатских матерей, прячущие сыночков под подолами, показались бы тогда дичайшим явлением, эти сыночки были бы подвергнуты остракизму в любом дворянском обществе. Глупо говорить, что тогда не боялись смерти. Боялись так же, как и сейчас, так же, как и всегда. Но еще больше боялись тогда показаться трусом, подлецом, бесславным ублюдком. Страх смерти преодолевался отвагой, гордостью и жаждой славы. То общество было еще в массе своей религиозным, и верило в бессмертие души, и связывало ее посмертное существование с качеством земной жизни, и особенно с качеством смерти. «Умрем, братцы, ах, как славно умрем!» — эти слова декабриста Александра Одоевского, сказанные им при выходе на Сенатскую площадь, вполне могли бы приложить к себе все дворяне той поры. Славная смерть была лейтмотивом всего дворянско-императорского периода России. Это чувствовали и ощущали даже женщины. Принц де Линь, желая польстить Екатерине II, сказал ей, что, родись она мужчиной, была бы знаменитым полководцем и выиграла бы сотни сражений. Она гордо ответила, что он ошибается: она была бы убита молодой, в одном из первых сражений. Полина из пушкинского «Рославля» говорит «с видом вдохновенным»: «Твой брат… Он счастлив, он не в плену — радуйся: он убит за спасение России». Нам сейчас трудно, почти невозможно понять настроение тех лет, когда война, и бой, и смерть людей не страшили, а радовали. Чацкий у Грибоедова восклицает: «Пойду на смерть как на парад». Денисов у Толстого специально для боя «выбрился, зубы вычистил и надушился». Тот же Денисов, узнав, что боя не будет, предлагает Ростову «выпить с горя». Солдаты у Лермонтова ворчат: «Что ж мы, на зимние квартиры?// Не смеют, что ли,командиры// Чужие изорвать мундиры// О русские штыки?!» Литература, вернейший индикатор общественных настроений, как чуткий барометр указывала на состояние общества. Войну 1812 года люди считали бедой, угрозой, опасностью, но не было в обществе ни тоскливой безнадежности, как в Первую мировую войну, ни чувства эсхатологической катастрофы, как во Вторую мировую. Вся литература о Великой Отечественной войне проникнута ощущением великой непоправимой беды, которую можно отразить только колоссальными усилиями и страданиями всего народа. От Второй мировой войны в литературе осталось ощущение великого горя. От наполеоновского похода в Россию в литературе осталось лихачество и удаль. Страна не увидела в этой войне эсхатологической катастрофы. Благодаря дворянству страна была приучена к постоянным войнам и не менее постоянным победам. Кажется, даже настоящего чувства опасности не возникло, и даже после пожара Москвы все рвались бить и гнать Наполеона — настолько все были уверены в своих силах и победах. И никакой передышки после захвата Парижа! Никакого «лишь бы не было войны!» Служилое дворянское сословие кипело такой энергией, жизнелюбием и воинственностью, что чувствовало себя тесно даже в рамках той, гигантской империи. И начались новые военные походы — в Европу, в Закавказье, в Среднюю Азию, в Приамурье и Приморье, на Аляску и Алеуты. Это тогда считалось мужским делом. Это тогда считалось дворянским делом. А не сидение в пыльных кабинетах и выклянчивание взяток. Эти люди и создали ту великую страну, которой мы гордимся. Эти люди и создали ту блистательную культуру, которой мы восхищаемся. Эти людии явили те великолепные образцы для подражания, которым мы, увы, подражать не осмеливаемся. Продолжение в следующем субботнем номере.
