Грешно бедой спекулировать (Александр ШУБИН)
В минувшее воскресенье в одной из телепрограмм прошел довольно объемный сюжет о драматической судьбе народного артиста страны Николая Караченцова. Ох, Господи, что с ним сталось после той страшной автоаварии два года назад. С этим блистательным, неповторимым графом Резановым из рок-оперы «Юнона» и «Авось». Горячим, порывистым и щемяще достоверным. 22 года Караченцов без дублера держал эту роль, даже в свои 60 лет не утративший предельного молодого напряжения.А тут? И как же больно было смотреть на него нынешнего под безжалостным, пристальным зрачком телекамеры! Да еще на перемежающемся фоне кадров его вчерашнего, завораживающего открытым темпераментом, когда казалось ? еще секунда ? и сорвется на высшей ноте неповторимый хриповатый голос артиста. И сколько других ролей сыграно-спето им ? не счесть. Пытались было в «Ленкоме» ввести на роль Резанова тоже талантливого Певцова, но это уже был не тот граф. Прилизанный и рафинированный. Дмитрий и сам это честно признавал.Но не столько об этом сейчас речь. И тот воскресный сюжет о Караченцове ведь был не единственный. С непонятным упорством супруга его Людмила Поргина тащила немощного с совершенно отсутствующим взглядом, даже жалкого человека под усугубляющие объективы камер. И как же неловко и больно становилось за великого русского артиста лицезреть это спекулятивное зрелище. Зачем? Мы же Колю с его неповторимой улыбкой и трогательной щербинкой зубов любим все без исключения. Даже нынешнего. Даже Марк Захаров в том сюжете деликатно напомнил: ну не советуют врачи больного человека так напрягать. Ведь видно же, как мучительно тому переносить эту публичную открытость. Он даже ни одного слова не смог в сюжете (как и в прежних) произнести. А его «девонька», как он любовно всегда называл супругу, с необъяснимым упорством зачем-то вновь и вновь тянула его под беспощадные софиты.Нет, конечно, мужеству этой женщины, как и мужеству Нины Шацкой, спасавшей не менее гениального Леонида Филатова, можно только позавидовать. И отдать должное. Если бы не вот это, смахивающее на спекуляцию стремление к публичности. Или она в этой драматической ситуации оправданна? И не нам судить больше себя выпячивающую на кадрах женщину? Но остается горечь и досада. Как и в тех случаях, когда наглые папарацци проникают через все больничные коридоры и беспристрастно фиксируют на страницах желтых таблоидов немощь то одного, то другого известного артиста. Что и было не раз с тем же Сашей Абдуловым, Мишей Кононовым, Нонной Мордюковой и даже с самой Аллой Пугачевой. Даже слово «нравственность» к подобным фактам как-то боязно прибавлять.Из самого раннего моего детства врезался мне в память один случай. Вскоре после войны, не помню уж по какой оказии, взял меня отец с собой в Сергач. На грузовой станции колхозный «Студебеккер» по самые высокие борта загрузили каким-то строительным материалом, и отец с водителем заехали на железнодорожный вокзал попить пива перед обратным рейсом. Мне купили мороженое, и, пока те стояли у киоска, я бегал по платформе, впитывая новизну впечатлений. Подошел пассажирский поезд. И вдруг я обомлел, увидев, как из привокзального садика на перрон один за другим выкатились на досках с колесиками несколько безногих инвалидов, страшных человеческих обрубков. У одного из них синие жуткие культи были обнажены, как я понял много позже, для того, чтобы вызвать большую жалость у высыпавших из вагонов пассажиров. И те неловко совали в грязные руки безногих мятые рубли, медную мелочь.Поезд отошел, а инвалиды, застучав колодками по досчатой платформе, устремились к пивному ларьку. Я, ошеломленный, посмотрел на отца ? лицо его было каменным. На нем смешались чувства жалости, безысходности и? брезгливости. Он поставил недопитую кружку на мокрый прилавок, оперся на костыли и тяжело пошагал на протезах к грузовику. А я с ужасом подумал, что и он бы мог быть среди этих опустившихся калек. Но тут же оборвал себя: нет, не мог. Он до последнего своего часа мужественно нес свою физическую ущербность, никогда не опускался до спекуляции ею, не выгадывал на инвалидной книжке. Работал.И когда сейчас доводится видеть подобных калек, лавирующих на инвалидных колясках между потоками дорогих авто на Сенной площади и протягивающих руки к затемненным стеклам, мне становится горько и стыдно. И за этих несчастных «афганцев» и «чеченцев», а еще больше за государство, не способное достойно компенсировать потерю здоровья своих защитников. Тогда, после войны, в океане горя подобное еще как-то было объяснимо и простительно. Сейчас?Так вот причудливо переплелись тот случай на Сергачском вокзале и телевизионный сюжет о трагедии любимого моего артиста. Да, беспредельно тяжело нести в себе неразделенное горе, но и не в русских традициях выставлять свои болячки на публику и давить на жалость.Простите, если что не так.
