Как Крупская с книгами воевала
Способствовала ли советская власть просвещению и культурному обогащению народов России? Да, вопрос и поныне риторический. Мол, еще бы, ведь именно при большевиках пришла всеобщая грамотность. Давным-давно укрепился миф о Ленине как поборнике просвещения. Штампы типа «Учиться и еще раз учиться», «Овладеть всем, что оставил капитализм» сызмальства вдалбливались в сознание школьников и студентов. На деле все было иначе и у Ленина, и у советской власти. По крайней мере, в первые ее десятилетия. Не верите? Обратимся к фактам. Выдающийся художник Юрий Анненков описал такой случай. Однажды ему заказали портрет Ленина. Позируя, тот долго молчал, а потом заговорил: «Искусство для меня — это… что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и, когда его пропагандистская роль будет сыграна, мы его — дзык! дзык! вырежем. За ненужностью». И далее. Лозунг «Ликвидировать безграмотность» нужен лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи, читать наши декреты, приказы, воззвания. Цель вполне практическая. Только и всего» (Анненков Ю. «Воспоминания о Ленине». «Новый журнал, 1961, № 65). На публику, перед молодежной или иностранной аудиторией, подчас говорилось много хорошего. В том числе про культуру, образование. На практике происходило все наоборот. С 1921 года советская власть наращивает расправу с гуманитарным знанием. Высылка за рубеж 200 выдающихся ученых, писателей, публицистов — частность. Сколько их потом ушло этапами на Соловки, в ГУЛАГ — не счесть. Многие бежали из страны добровольно, если появлялась возможность. В те годы Россия потеряла И. А. Бунина, А. И. Куприна, Н. Д. Кондакова, А. И. Соболевского, И. А. Ильина, Л. П. Карсавина, М. М. Ростовцева, Ф. Ф. Зелинского, В. И. Иванова… В марте 1921 года Совнарком за подписью Ленина принимает декрет об упразднении в вузах исторических, филологических, философских факультетов и кафедр. Структура гуманитарного образования, складывавшаяся десятилетиями, рубится под корень. Другим декретом вводится обязательный научный минимум, предписывающий изучать такие дисциплины, как исторический материализм, пролетарская революция и т. п. Надежда Крупская, занимавшая с 1918 года пост замнаркома просвещения и руководившая там Главполитпросветом, старалась ни в чем не отстать от мужа. Мишенью для ее революционной страсти стали в те годы библиотеки огромной страны. Их было не счесть — от огромных книгохранилищ столиц и губернских городов до школьных и земских библиотек и читален, открывавшихся при «проклятом царизме» во множестве стараниями государства и частных благотворителей. Запасы книг и периодики были огромны: Россия до 1917 года была передовой по книгоизданию, классика в издательствах Сытина, Суворина и других выходила многомиллионными тиражами и продавалась за копейки. Еще в 1920 и 1923 годах из Наркомпроса идут указания изъять из библиотек «устаревшую литературу». Но поскольку работа велась вяло, в 1924 году политпросвет во главе с Крупской издает специальную инструкцию, подробно регламентирующую чистки библиотек от «вредной» литературы. Что же подлежало изъятию? Многотомная «История государства Российского «Карамзина. Та самая, которую Пушкин оценил как «труд, гением вдохновенный» и которой посвятил своего «Бориса Годунова». Далее в списках запрещенных — произведения Лескова, Достоевского, басни Крылова и Лафонтена, книги Мережковского, Лажечникова, Вс. Соловьева, Полевого, Скотта, Купера, Дюма-отца. В целом список книг по исторической беллетристике включал 51 наименование. Изымались труды педагога Ушинского, сочинения «идеалистов» Платона, Декарта, Канта, Тэна, Спенсера, Шопенгауэра. Досталось детской литературе. В списках 20 русских сказок и 6 детских журналов типа «В школе и дома», «Галчонок», «Доброе утро». Позднее Крупская писала: «Мы ратуем против сказок… Ведь это мистика» («Избранные статьи и речи». М., 1969, с. 107). В провинции планы Надежды Константиновны выполняли и перевыполняли, изымая, что только можно. Вакуум заполняла продукция советского агитпропа. В стране воцарялась интеллектуальная пустыня. Отчасти ситуация стала меняться лишь с конца 1930‑х. Но это уже другая история.
