Нежданная посылка
У этого рассказа есть своя предыстория. Дело было в конце 80‑х годов прошлого века. Однажды мой друг, журналист Анатолий Иванович Смыков, пригласил меня на свою дачу, «побаловаться», как он выразился, на свежем майском воздухе чайком.Мы сидели за круглым дубовым столом на только что заново отстроенной веранде, с наслаждением попивали чай с душистыми листочками черной смородины и беседовали, слушая в паузах разговора мелодичное посвистывание скворцов. И между прочим мой приятель сказал:- А знаешь, Витя, у меня появился новый сосед. Вон он отстраивает свой домик. Интересный человек, отличный инженер, специалист по новой современной технике, недаром посылался не раз в качестве техэксперта за границу. В целом жизнь у него сложилась благополучно, несмотря на сиротское детство. Отец его, Василий Степанович Толкунов, был ведущим технологом во втором механосборочном цехе и талантливым художником. Хочешь, я познакомлю тебя с Вячеславом? Побеседуешь, напишешь о судьбе его папы. Трогательная, хотя и трагическая история. Что случилось с отцом, пропавшим без вести в 41‑м в битве под Москвой, узнал сын почти полвека спустя после окончания войны. Разве это не сюжет для рассказа?Я согласился. Вячеслав Васильевич оказался интересным, общительным человеком, знатным рационализатором, большим любителем природы, заботливым семьянином и неутомимым собеседником. Действительно, он много лет настойчиво доискивался правды о Толкунове-старшем, первостроителе автозавода, спортсмене-любителе, патриоте и знатоке природы своего края. Поиски не увенчались бы успехом, если бы ни один любопытный случай, который произошел с Вячеславом за рубежом. Об этом он и поведал мне в один из тихих предосенних вечеров, когда я гостил в его саду. Привожу его повествование в собственном пересказе.Наконец работа на Каирском машиностроительном заводе была закончена.- Давайте теперь составлять акт, господин Мюллер, — сказал Вячеслав Толкунов. — Станки, автоматические линии, сварочные роботы отлажены и действуют безупречно. Российско-германский проект по внедрению новой техники, как видите, осуществлен успешно. С чем и поздравляю вас, Ганс!- И я тоже вас поздравляю, товарищ Толкунов! Без вашей помощи и вашей энергии с таким сложным делом мы бы не справились, — ответил Мюллер.Из механического цеха они проследовали в дирекцию. Господин Ахмад, главный инженер завода, усадил их в кресла и заговорил о том, что арабы глубоко благодарны советским и немецким специалистам за помощь. Потом они по очереди подписали акт и пожали друг другу руки. Миновав со своим коллегой проходную завода, Толкунов подумал: «Мюллер — работник ценный, все делает, все исполняет с немецкой точностью и аккуратностью. Без его помощи было бы труднее. Правда, он немного странноватый, нераскрепощенный, что ли, душой. Все эти дни хотел о чем-то заговорить со мной, вроде бы собирался спросить что-то, но не решался. И вот приглашает теперь выпить пива. С чего бы это?»Прямо с тротуара оживленной улицы лестница нырнула вниз, и они вошли в просторный прохладный бар. Табачный дым, словно синяя вата, клубился под потолком. Они уселись за свободный столик. На небольшой эстраде джаз тянул заунывную восточную мелодию. Мюллер смотрел на невидимую точку на столике, медленно, маленькими глотками отпивал из бокала пиво и осторожно поглаживал крупными пальцами обезображенный шрамами широкий и высокий лоб.- Господин Толкунов, может быть, этого и не следует делать, — заговорил он наконец, — может, не надо говорить. Но поймите меня… Вы чем-то напоминаете мне одного русского человека. Скажите, ваш отец был на войне?- Да, мой папа воевал под Москвой. И погиб по всей вероятности, там. До войны он был художником. Я хорошо его помню. Мне тогда было десять лет…Ганс вздрогнул, потупил глаза. Долго молчал, что-то вспоминая, очевидно страшное, тяжелое. А потом сказал:- До сих пор помню тот адский бой, когда меня тяжело ранило осколками снаряда. Почти год пролежал в госпитале. Там, под Москвой, кончился для меня Восточный фронт. После выздоровления меня как опытного механика назначили начальником энергоблока в концлагерь «СДС». Заключенные работали от темна до темна, выходя из угольных шахт только на ночлег — в свои бараки. Там же обедали: баланду им спускали в алюминиевых бидонах. Они не видели белого света, отчего у многих болели глаза — развивалась куриная слепота. Машины часто ломались и стояли, а Гитлеру нужно было как можно больше угля, так что заключенным приходилось заменять машины своим ручным трудом… И вот там в начале сорок третьего года я увидел среди узников нового человека. По лагерным документам он числился Ивановым. Высокий, очень худой, темнорусый. Он все время кашлял. На правом предплечье у него был выколот лагерный номер 11151, а на левом — буквы СДС. Откуда его перевели, не знаю. Но ему, в общем-то, повезло: в «СДС» рабов не старались сразу уничтожать. Здесь из людей, как из подопытных животных, выжимали все что можно, и только тогда…Его назначили в команду, которая пилила-колола дрова и разгружала уголь для котельной. Мне нужен был кочегар, и я выпросил этого русского у коменданта лагеря Тауэра, который благоволил ко мне: я бесплатно возил дефицитный уголь к нему домой и на дачу. Так номер 11151 попал в кочегары.Может, и дальше ему бы везло, если бы не один случай. Однажды в перерыве между загрузками топок он взял кусок фанеры от ящика и стал рисовать углем. В несколько минут набросал три портрета: женщину в расцвете лет, миловидную, улыбающуюся, кудрявого русоголового мальчика и веселоглазую девочку с косичками. Это были великолепные рисунки! Но так случилось, что в это время в кочегарку вошел комендант вместе с овчаркой. Я не успел предупредить Иванова. Ударом сапога Тауэр отбросил прислоненную к стене фанерку и уставился на меня:- Что это, Мюллер? Он не работает? Как это по-русски: Иван дурака валяет?!Овчарка по кличке Дитц, с которой он не расставался, угрожающе зарычала, когда ее хозяин подошел к Иванову и взглянул на валявшийся рисунок:- О! Ты есть неплохой художник! Мюллер, идите сюда. Этот русский умеет… как это… малевать, не правда ли? (Я кивнул головой в знак согласия.) Так вот, я желаю, чтобы он сделал мой портрет. Маслом и на настоящем холсте. Проследите за ним. Позировать я не буду. Пусть рисует по памяти. Заодно проверим, запомнил ли он меня за эти полгода или нет, Мюллер.И Тауэр, громко рассмеявшись, вышел из кочегарки.Точно к назначенному сроку кочегар Иванов написал портрет. В тот день, памятный для меня, комендант вызвал нас обоих в свой кабинет. На овальном дубовом столе было много закусок, бутылок вина, фруктов, зелени. Чувствовалось, что хозяин решил отпраздновать очень важное событие — написание его портрета, утверждающего в его лице власть и могущество рейха. Настроение у него было приподнятое.- Ну, показывай свою работу, Иванов, — сказал он милостиво.Художник поставил портрет на стул у окна, повернул его к свету и сорвал бумагу.Тауэр взглянул на портрет, прищурился и отступил на несколько шагов. На холсте он был изображен в полный рост с Дитцем у ноги. Треугольное, вытянутое лицо эсэсовца было точным подобием морды овчарки. Их сходство было поразительным, только хозяин был в мундире и фуражке. Злые, кровью налитые глаза и звериный оскал — у обоих. И на мрачном багровом фоне — пламя и кровь.Я понял: другого там и быть не могло — только ненависть и презрение русского узника к этому высокмерно-наглому, с самодовольно напыщенной мордой «сверхчеловеку». Тауэр приблизился к портрету. Лицо его перекосилось. Он засопел, заскрежетал зубами:- Кто это?- Это ваш заказ, господин комендант.- Нет, это не я! — воскликнул Тауэр.- Господин комендант, я писал по памяти, как вы хотели. Это ваш портрет.- Нет, это не мой портрет. Это не я! У тебя очень плохая память, номер 11151…Комендант подошел к заключенному почти вплотную и дважды выстрелил из пистолета ему в лицо. Иванов, заливаясь кровью, упал на пол.- Мюллер, вы разве не видели, что он рисовал?! — гневно крикнул Тауэр.Я ответил, что по его же приказу Иванов работал в отдельном боксе, пристроенном к котельной, и что я ничего не видел.- Вы, Мюллер, больше не получите второго кочегара. Эту мазню русского маляра сожгите в топке, и немедленно. А к вам следует присмотреться.…Мюллер несколькими большими глотками допил бокал пива и сказал в заключение своего рассказа:- Знаете что, Вячеслав, дайте мне ваш адрес. На всякий случай. Возможно, в ближайшем будущем я сделаю для вас важный презент.Они вышли из бара на улицу и через тихий сквер пошли в гостиницу. Утром следующего дня попрощались друг с другом.А месяца через два Вячеслав Толкунов получил из Германии странную, нежданную посылку. Взял ножницы, разрезал шпагат. Плотная бумага развертывалась медленно, словно нехотя. В ней оказался лист плотного картона. Он перевернул его и замер. На него смотрел старый родительский дом, утопающий в цветущих кустах сирени. На чисто вымытом крыльце сидела молодая, счастливая женщина. Глаза ее светились небесной синью — такой, какая бывает только у жительниц среднерусской полосы. А рядом с ней сидели и улыбались его брат и сестренка и он сам, светловолосый, озорной мальчишка. Да, это была их мать. И эту картину написал их отец, пропавший без вести в 41‑м году в смертельных боях за Москву. Картина, которую бережно хранил Мюллер.В посылке обнаружилась и коротенькая записка: «Посылаю Вам, дорогой Вячеслав Толкунов, прежде только предполагавшийся, а теперь ставший явью бесценный для Вас и Вашей семьи презент. Да, я знал Иванова. Да, он был Вашим отцом. Он был стойким и сильным духом. Непокоренным богатырем! Гордитесь им во веки веков и будьте счастливы. Приезжайте в Гамбург ко мне и моей семье в гости. Встретим Вас по-братски. Ваш друг Ганс Мюллер».
