С берегов Дуная
«Русское соло на Дунае» — так называется новая книга, недавно выпущенная издательством «Дятловы горы». Это — серия очерков и эссе, принадлежащих перу нижегородского писателя Валерия Шамшурина. Они вдохновлены прошлогодней поездкой автора в Сербию, в город-побратим Нижнего Новгорода Нови Сад. Там зоркий взгляд литератора и знатока отечественной историиобнаружил отнюдь, не только красоты и достопримечательности, доступные всякому туристу. Яркие наблюдения, необычные встречи, знакомства с людьми, многое знающими о прошлом удивительного края, — все это позволило немало открыть и понять в глубинной связи двух славянскихнародов. Чем и делится с земляками российский известный автор.Предлагаем вашему вниманию одну из глав новой книги Валерия Шамшурина, публикуемую в сокращенном варианте. Остаться русским — честь иметь Благодаря использованию материалов Алексея Борисовича Арсеньева, в течение многих лет проводившего тщательные исследования и разыскания, а еще больше благодаря общению с этим замечательным человеком мне удалось узнать о жизни русских эмигрантов в Сербии немало горького и отрадного, чем вообще отличается весьма контрастная жизнь нашего народа. Но сначала — не об эмиграции, а о самом сербском старожиле, с кем свела меня прихотливая судьба. Алексей Борисович принадлежит к старинному роду, записанному в Книгу дворян Санкт-Петербургской губернии. Его родители детьми были вывезены в 1920 году из Крыма, и он появился на свет за границей уже после Второй мировой войны (1946 г.). Его по праву считают старожилом Нови Сада, где ему довелось провести раннее детство, окончить сербскую гимназию и университет, получив профессию инженера-теплоэнергетика. Уже в зрелые годы он увлекся историей русской эмиграции. Это увлечение захватило его так, что с годами он стал одним из самых известных знатоков славянских культурных связей, автором многих публикаций не только в Сербии, но и в России, Франции, США, Аргентине, Венесуэле, Австралии, Эстонии. Его имя известно во всем русском зарубежье, хорошо знаком он и нашим историкам, музейщикам, искусствоведам и литературоведам. Поле его кипучей деятельности необъятно, круг его интересов настолько широк, что приходится только в изумлении разводить руками. Он из тех самых редких индивидуумов, кого называют ходячими энциклопедиями. При всем при том у него душа романтика и поэта. А теперь об одной из самых мрачных страниц русской истории — о вынужденном и роковом исходе из своего Отечества, об апокалипсическом бегстве тысяч и тысяч людей, множество из которых были гордостью нации, ее, казалось бы, незыблемой основой. Рушилось не только государство в революционной горячке, сметались неистово и остервенело его великие святыни, уничтожался вековечный уклад, попирались история и культура. Даже памятники и могилы сравнивались с землей. До основанья. А зачем? Без основанья ничего устойчивого быть не может. Ничего и ни в какие времена. В «Окаянных днях» Иван Бунин выразительно описывал обстановку осени 1917 года в Москве: «Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась. Все стихло, все преграды, все заставы божеские и человеческие пали — победители свободно овладели ею, каждой ее улицей, каждым ее жилищем, и уже водрузили свой стяг над ее оплотом и святыней, над Кремлем. И не было дня во всей моей жизни страшнее этого дня, — видит Бог, — воистину так!.. Вечерел темный, короткий, ледяной и мокрый день поздней осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид… Я постоял, поглядел — и побрел домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог… А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий облик человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы и до самой Орши, где все платформы и пути были буквально залиты рвотой и испражнениями…» Понятно, отчего вовсе не убеждения, а именно разгул неостановимой стихии заставил покинуть свою Россию миллионы и миллионы ее сынов и дочерей, ее граждан. Цвет нации оказался за границей. Примечательны слова Ленина, обращенные к своему университетскому товарищу, известному бескомпромиссной честностью писателю Евгению Чирикову: «Вы мне мешаете. Уезжайте». По большому счету, правда тогда уже никому была не нужна, нужно было право. Кто смел (то есть посмел), тот и съел. Российские граждане оказались в Сербии и обжились тут еще до революции 1917 года — это были участники Первой мировой войны, военнопленные с Галицийского и Салоникского фронтов и малое число занесенных, как семена ветром, людей, которым пришлись по душе благодатные края. А первые беженцы из России, числом немногим более полутора тысяч, появились на Балканах в 1919 году. Сербия тогда входила в состав Королевства сербов, хорватов и словенцев (Королевство СХС), которым правил православный монарх Александр Карагеоргиевич, воспитанник Пажеского корпуса в Петербурге, славянофил и поклонник русской культуры. Естественно, русские беженцы были встречены со всем радушием. В следующем году эвакуированные из Одессы и Новороссийска прибыли около восьми тысяч оставивших Родину граждан. Через короткий срок к ним присоединились еще две тысячи. И наконец в конце осени и начале зимы 1920 года на берега Адриатического моря высадились с русских и иностранных пароходов прибывшие из Крыма более 21 тысячи человек, которых уже определенно можно было назвать изгнанниками. Они бежали от насилия и кровавых расправ. Последними ступили на землю Королевства офицеры и солдаты армии генерал-лейтенанта Врангеля, сохранившего воинский порядок и строгую дисциплину. Их было ровно 11 750 человек. Такое большое количество осевших в Сербии, Хорватии и Словении русских беженцев свидетельствовало о духовной близости народов и всеобщей приязни, при которых взаимовыручка, сострадание, соучастие считались нормой. Как отмечает в одной из своих публикаций Арсеньев, множество беженцев старалось поселиться на востоке Сербии, славящемся православными храмами. А это не могло не свидетельствовать о сходстве нравов приезжих и аборигенов. В воспоминаниях уроженца Курска инженера Георгия Ярошевича, попавшего на Балканы в детстве, есть характерный эпизод: «Помню, толпа встретила нас на вокзале: «Русские приехали!». Сербки в нарядных национальных костюмах, со сплошной вышивкой… Тотчас забрали нас, детей, увели в свои дома. Согрели, выкупали, накормили. Кровати стелены чистым, белоснежным бельем. Два года я не знал про кровать. Заботились, как о родных». Конечно, далеко не всех беженцев сербы могли обеспечить сносным жильем, постоянной заботой и пропитанием. Многие из них тоже нуждались в самом необходимом для жизни, особенно в городах, где приходилось тесниться и претерпевать нужду. Ведь одна за другой прокатились по Балканам войны, что нещадно опустошали отчие земли, которые, как между молотом и наковальней, вынуждены были сохранять свою независимость и самобытность между Турцией и Австро-Венгрией. Однако, несмотря на все невзгоды и трудности, русских встретили в Сербии по-братски. Требовалось потесниться — потеснились, возникла нужда в хлебе — поделили его пополам. Большинство из беженцев все свое достояние потеряло на Родине, захватив с собой только самое необходимое: икону, самовар да примус. И далеко не все могли привезти неподъемную ношу — тяжелые кованые сундуки и увесистые чемоданы. Немало людей надеялось, что Россию они покинули временно. Если не на три-четыре месяца, так, верно, на несколько лет. Рассчитывали, Европа поможет справиться с революцией, одолеет большевистскую напасть, безбожную комиссарскую силу. Думая, что оставили Родину на время, они даже в самых мрачных прогнозах не могли предположить утраты всего того, в чем находили высший смысл и вечную отраду. Отчаивались только самые проницательные и чуткие. Но таких было немного, единицы. А в конце концов пришлось смириться с неизбежностью жить вдали от своих палестин. Сколько же нужно было пережить, чтобы отступить от бездонной пропасти отчаянья, покончить с бесплодными мечтами, подавить в себе приступы неизлечимой тоски и найти силы признать приютившую землю своей второй родиной, безоглядно посвятив ей себя, свои устремления и свои способности! Русские — народ уживчивый, и на сербской земле многие из них быстро стали «своими», отличаясь неприхотливостью, скромностью и трудолюбием, что, конечно, послужило им на пользу. Добрая слава, как и худая, распространяется мгновенно. И пороки не могут утаиться. О русских шла хорошая молва. Сербское общество выказало перед ними все свое великодушие. Здесь неважно было, кто ты: белый или красный. Главное определялось сугубо человеческими качествами и теми испытаниями, какие выпали на долю каждого страдальца, тем более что не все беженцы придерживались какой-либо идеологии, спасаясь от стихии, что была вполне схожа с природной, ибо не выбирала правых и виноватых, а крушила все и всех подряд, кто оказался на ее пути. Революция мирного житья не признавала, четко деля всех на своих и чужих, нередко смешивая одних с другими. Нет, не Отечество отторгло несчастных, а лютая беда-невзгода, неуемная кровавая сеча, свирепый беспредел. Так что, глядя из наших дней на то клокочущее время, едва ли верно будет сплошь очернять белых и обелять красных, когда одни считали, что Россия на краю бездны, а другие, что она на пути к лучезарному счастью. И в том стане, и в другом были свои герои и мученики, а вместе с тем свои лиходеи и палачи. Признанный всем миром русский гений Александр Сергеевич Пушкин высказал, может быть, самое заветное оправдание для себя тем, что в свой жестокий век «милость к падшим призывал». Как это сейчас необходимо! И тем более, как это было нужно в начале прошлого столетия, когда, казалось, земля сошла с орбиты, а вместе с ней и само человечество. Наверное, судьбою предназначено было предку Алексея Борисовича Арсеньева генерал-майору Александру Ильичу в молодости сдружиться с декабристами на Петровских заводах в Забайкалье — Трубецким, Муравьевым, Николаем Бестужевым, а в Иркутске с четой Волконских. Далекие края для него стали родными, чему поспособствовала женитьба на дочери генерал-губернатора Восточной Сибири Руперта Людмиле. Конечно, имя Пушкина тогда произносилось с особым благоговением. И этот пиетет переходил от поколения к поколению. Верная идее объединения славянства Россия традиционно поддерживала сербов в их борьбе за независимость, поэтому они были убеждены, что свободу и объединение всего сербского народа может обеспечить, несмотря ни на какие жертвы, только братский русский народ, обладающий державной мощью и державным духом. Но великую Россию постигло горе, и помочь ее сыновьям и дочерям, ее несчастным беженцам большинство сербов посчитали своим долгом. В изданной в Москве книге Алексея Арсеньева «У излучины Дуная», посвященной жизни и деятельности русских эмигрантов в Нови Саде, Алексей Арсеньев приводит характерный документ — Обращение к мэру и Городскому Совету руководителя Комитета по оказанию помощи русским беженцам доктора Косты Хаджи. В частности, там изложены такие предложения: «1. Принять решительные меры для обеспечения русских беженцев квартирами, при необходимости — применить насильственную реквизицию.2. Ввиду уже обнаружившихся злоупотреблений, не хозяевам, а властям следует определять приемлемые цены на эти квартиры.3. Провести ревизию цен по уже заключенным контрактам на сдачу квартир русским.4. Городскому управлению необходимо приложить дополнительные усилия по обеспечению беженцев работой и предоставлению материальной поддержки.5. Русским следует отвести помещения для кухни и общей столовой, так как они намерены сами приготовлять себе свои национальные блюда.6. Столовую оснастить всей кухонной утварью.7. Создать Сербско-Русский Дом, в котором будут происходить наши встречи с ними, как это ранее было устроено в зале Матицы сербской во время пребывания у нас французов.8. Помочь русским в создании их публичной библиотеки.9. Дать им возможность заниматься предпринимательством, торговлей, открывать экспертные конторы и т.д.10. Городскому Совету обратиться к гражданам с воззванием об оказании помощи по снабжению русской столовой продуктами…» Следует подчеркнуть, что все это было выполнено. Зная теперь, какую помощь и поддержку получили беженцы во втором по величине после Белграда городе Сербии и какими трудами и достижениями умножили славу этого города, вполне можно охарактеризовать Нови Сад «как зеркало русской эмиграции». Именно здесь был явлен пример самого плодотворного сотрудничества и взаимовлияния, ставший бесценным историческим достоянием. Немало талантливых и даже выдающихся личностей из эмигрантов нашли в Нови Саде не только пристанище, но и подходящие благоприятные условия для работы по душе, научной, культурной и просветительской деятельности на общее благо и развитие. Многие имена назвал в своей книге Алексей Борисович Арсеньев. Достаточно будет остановиться на некоторых судьбах. Прежде всего привлекает к себе яркая личность Вячеслава Матвеевича Ткачева. Уже одно то, что в юности он дружил с основоположником высшего пилотажа, автором «мертвой петли» Петром Николаевичем Нестеровым и вместе с ним окончил Нижегородский кадетский корпус, свидетельствует о его незаурядности, тем более имея в виду сделанный им выбор — посвятить себя авиации. Этот выбор соответствовал в прямом и переносном смысле возвышенным устремлениям друзей, недаром один из них — Нестеров — увлекался поэзией и обладал чудесным голосом, за что ему прочили карьеру оперного тенора. Но в авиации было несравненно больше романтики. Став военными летчиками, Ткачев и Нестеров ни за что бы не нарушили присягу, ибо верность данному слову была им дорога так же, как честь, лишиться которой — все равно что умереть. Нестеров погиб, совершив свой знаменитый таран. Ткачев после службы в Севастопольской офицерской школе авиации воевал и отличился бесстрашием и находчивостью в воздушных боях. Во время Гражданской войны он, естественно, оказался на стороне белых и командовал авиацией Врангеля. С тяжелым сердцем генерал-майор Вячеслав Ткачев покинул Крым, не зная, придется ли ему снова увидеть родную землю. «Приземлиться» ему пришлось в Нови Саде, который к тому времени уже считался авиационным центром Королевства СХС. Мне довелось увидеть новисадскую фотографию Ткачева. На нем черкеска с газырями и Георгиевским крестом на левой половине груди. Лицо — словно кованое, волевое, решительное; взгляд бесстрашный, вдумчивый; чистый вдохновенный лоб; густые брови, широкие усы, чуть припухлые щеки, с небольшой горбинкой нос. Чем-то неуловимо Ткачев походил на птицу, скорее всего — на ястреба, и вполне можно было представить его крылатым, а подпирающий его голову высокий воротник придавал всему облику генерала независимость и твердость. Ясно было, такого человека не заставишь плясать ни под какую дудку, не согнешь. В авиационном центре сразу же признали авторитет бывалого пилота. Он стал бессменным председателем основанного в 1921 году Общества офицеров Российского военно-воздушного флота в Королевстве СХС. Тогда ему было уже 36 лет. Стать почетным членом общества согласился знаменитый авиаконструктор, изобретатель вертолета, живущий в США, Игорь Иванович Сикорский. По сути дела, русские летчики не только наладили в стране постоянные пассажирские и почтовые авиарейсы между Белградом и крупными городами Югославии, но и деятельно участвовали в постройке первого на Балканах военного аэроплана. Во многом благодаря десяткам опытных пилотов из России, ставших инструкторами и преподавателями Авиационной школы в Нови Саде, а также проявивших себя в самолетостроении и замене старых французских моделей своими усовершенствованными машинами, произошло быстрое становление югославской авиации, которая стала одной из ведущих в Европе. Как же дальше сложилась судьба Ткачева? Он все годы до Второй мировой войны и даже во время нее оставался на Балканах, занимаясь научной и конструкторской деятельностью, а также публикуя статьи по авиации. Осенью 1944 года ему посоветовали бежать на Запад, но он напрочь отказался. Для него было бы позором уклоняться от опасности, потому что за всю свою жизнь он ничего преступного не умышлял и не совершал. В победные дни Ткачева арестовало НКВД, и он был отправлен в ГУЛАГ. До сих пор некоторые из моих соотечественников считают, что его загубили там, ибо ничего другого, мол, быть не могло. На самом деле, отбыв срок, Вячеслав Матвеевич был освобожден и остался в Советском Союзе. Многим увиденным и испытанным ему хотелось поделиться с современниками, и он засел за воспоминания. В 1961 году в Краснодаре вышла в свет его книга «Русский сокол», посвященная выдающемуся летчику Петру Нестерову. Публиковал Ткачев и статьи, касающиеся авиации. Но самым главным его трудом-завещанием был объемный труд «Крылья России. Воспоминания о прошлом русской военной авиации. 1910 – 1917 гг.». По словам дотошного Арсеньева, эти воспоминания опубликованы только частично, а полный их текст находится в архивах Москвы и Санкт-Петербурга. Духовную опору находили русские эмигранты в глубоких суждениях всемирно известного ученого Петра Бернгардовича Струве. Его блистательная статья «Интеллигенция и революция», опубликованная в нашумевшем сборнике«Вехи» в 1909 году, заставила многих в России задуматься о последствиях атеистического радикализма, растлевающего народ. Струве провидчески утверждал: «В том как легко и стремительно стала интеллигенция на эту стезю политической и социальной революционизации исстраддавшихся народных масс, заключалась не просто политическая ошибка, не просто грех тактики. Тут была ошибка моральная. В основе тут лежало представление, что «прогресс» общества может быть не плодом совершенствования человека, а ставкой, которую следует сорвать к исторической игре, апеллируя к народному возбуждению». Все случилось именно так, как предсказывал Струве. В конце концов его правда была признана и в России, годами пожинавшей плоды «великого» революционного нахрапа. Читая лекции на юридическом факультете университета в Суботице, городе, расположенном у самой границы с Венгрией, Петр Бернгардович легко отзывался на приглашения из Белграда и Нови Сада. Его речи оказывались целительными для соотечественников, потерявших Родину, из-за чего некоторые впадали в отчаянье, не видя для себя никакого выхода из гнетущей депрессии. Публицист, историк, экономист, философ Струве пользовался непререкаемым авторитетом у всей русской эмиграции на Западе. Кроме Струве, в университетах и научно-исследовательских институтах, различных лабораториях трудилось немало талантливых ученых, выехавших из России. И можно сказать, что не только они потеряли Родину, но и Родина их. Ведь это были высококлассные специалисты, изобретатели, конструкторы, проектировщики, ученики Докучаева — почвоведы, а также известные гидроинженеры, из которых нельзя не выделить Сергея Павловича Максимова — автора проекта Большого Туркменского канала, признанные мастера искусства, такие выдающиеся архитекторы, как Юрий Николаевич Шредер, спроектировавший здания, что считаются шедеврами наравне с лучшими западными образцами высокого зодчества. Интересно наблюдение сербского писателя Милоша Прнянского, кому пришло в голову поразительное сравнение: «Изгнанники — нищие, старые, косматые русские профессора заполонили на чужбине своими книгами университетские кафедры, подобно грекам, когда пал Константинополь». А ведь он имел в виду не только Сербию, но и Францию, и Америку. Так что всему западному миру была немалая польза от русских эмигрантов. Как, впрочем, есть она и по сей день.
