Смертная казнь

В понедельник Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) опубликовал результаты очередного социологического опроса об отношении граждан к смертной казни. Результаты были предсказуемы: большинство россиян настаивают на сохранении в стране смертной казни. При этом те, кто выступает за введение смертной казни, в первую очередь требуют ее применить в отношении лиц, участвовавших в изнасиловании несовершеннолетних (79%). Кроме того, высшей меры, по их мнению, заслуживают террористы (65%), наркоторговцы (61%) и те, кто совершил предумышленное убийство (60%). Мнение народа высказано достаточно ясно и определенно. Однако в этот раз к нему вряд ли прислушаются. Dura lex, sed lex Старый латинский афоризм «Закон суров, но он закон» в этот раз оборачивается своей противоположностью. Решение никак не примет форму закона именно из-за его суровости. Но и окончательно и бесповоротно отменить положения о смертной казни тоже не решаются, как бы законно и гуманно это решение ни выглядело. Ситуация остается в подвешенном состоянии уже много лет, и вряд ли что-то принципиально изменится в ближайшие годы. Напомним, в чем суть вопроса. 1 января 2010 года истекали сроки моратория на приведение в исполнение смертных приговоров, действовавшего с 1996 года. 29 октября Верховный суд обратился за разъяснениями в Конституционный суд, который, изучив вопрос, постановил, что мораторий должен действовать до тех пор, пока депутаты Госдумы не определят отношение к протоколу № 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Протокол, постановляющий отмену казни как вид уголовного наказания, был подписан МИДом еще в 1997 году, но до сих пор не ратифицирован парламентом. Если депутаты его все же ратифицируют, то высшей мерой наказания станет пожизненное заключение. Если же они проголосуют против ратификации, то это даст законодательную дорогу восстановлению смертной казни. Однако прежде чем восстановить подобную законодательную норму, Россия должна будет выйти из Совета Европы, пребывание в котором налагает на любую страну отказ от смертной казни. Вот в этой дилемме между давлением общественного мнения и установлением Совета Европы российские депутаты пребывают до сих пор и никак не решатся выйти из нее каким-то одним принципиальным решением. Тут все просто. Вернуть смертную казнь нельзя, потому что тогда придется ссориться с Европой и еще больше придется портить образ России в глазах цивилизованного мира. Политика нынешней власти направлена в другую сторону, поэтому этот путь для депутатов неприемлем. Однако и окончательно отменить смертную казнь, ратифицировав 6‑й протокол, депутаты не решаются. Кто-то из личных убеждений. Кто-то из страха потерять часть избирателей. Кто-то из государственных соображений, полагая, что в подвешенном состоянии вопрос всегда можно повернуть в ту или другую сторону, тогда как с решенным и законодательно оформленным делом такие фокусы провернуть будет несколько сложнее. Вот и получается, что как бы ни был суров закон, но на деле он до сих пор еще не закон, поскольку имеющиеся законодательные нормы всего лишь отсрочивают решение по смертной казни, позволяя в любой момент как окончательно отказаться от нее, так и вновь вернуть в правоприменительную практику. Колебания законодателей понять можно. Уж слишком сложный и щекотливый вопрос. Со всех точек зрения — политической, социологической, этической, религиозной. Подчас возникает конфликт интересов, когда, с одной стороны, требуется введение и применение смертной казни, а с другой — лучше бы уж этого не делать. Тут не то что депутаты, тут самые мудрые философы могут быть поставлены в тупик. Интересы власти и общества Любое общество вправе защищать себя от асоциальных элементов, угрожающих общественной безопасности и подрывающих основы политического, социального и экономического устройства. Чем опаснее преступление, тем жестче должно быть наказание — бытовая максима, вполне естественно перенесенная в юриспруденцию и законодательство. И естественно, что есть такие преступления, за которые обществом предусмотрены максимальные меры наказания. Вопрос в том, что под ними подразумевается. Чаще всего таковых мер две: либо пожизненное заключение, либо смертная казнь. Вопрос в том и заключается — что предпочесть? Что удобнее для общества и власти? И что эффективнее? Для власти все очевидно — смертная казнь и проще, и надежнее, и эффективнее. Нет человека — нет проблемы. Не нужно возиться с содержанием осужденного, не нужно переживать по поводу апелляции или исков о возможной судебной или следственной ошибке. Все просто: решение суда, расстрел, дело закрыто, потерпевшие довольны. Конечно, возможна судебная ошибка. Но как раз таки по делам, квалифицируемым по высшей мере наказания, следствие ведется особенно тщательно, особенно пристальное общественное внимание оно привлекает, особенно настырно работают адвокаты и, самое главное, — присяжные. Один человек может ошибиться легко. Гораздо труднее ошибиться дюжине. Ну, а поскольку все дела, по которым возможно применения смертной казни, рассматриваются исключительно присяжными заседателями, риск судебной или следственной ошибки сводится практически к нулю. К тому же, какая разница, к чему приговорят невиновного — к расстрелу или к пожизненному заключению? На определенном этапе судебного процесса становятся невозможными апелляции, прошения о помиловании или досрочном освобождении. У приговоренного к расстрелу даже больше возможностей опротестовать решение суда или добиться помилования, чем у пожизненно осужденного. Так что хоть судебная ошибка возможна в любом случае и по любой квалификации, но ее исправление более вероятно в случае приговоренного к смертной казни, чем в случае приговоренного к пожизненному заключению. В России, во всяком случае за последние двадцать лет, никто из пожизненно осужденных не вышел на свободу из-за пересмотра дела вследствие обнаруженной судебной ошибки. Чем по-настоящему действенна смертная казнь, так это воспитательным эффектом. Так уж устроены некоторые люди, что их ничто не может остановить от злодеяния, кроме угрозы смертной казни. Немедленной и неотвратимой. Этика, мораль — все это хорошо, но не тогда, когда общество больно. Как пораженную гангреной ногу ампутируют, чтобы не заразился весь остальной организм, так и общество вправе избавляться от тех своих членов, что угрожают его безопасности и существованию. Чем агрессивнее лечение рака, тем меньше у него шансов распространиться на здоровые клетки организма. Это же правило работает и на общественно-политическом уровне. Решение на усмотрение Но есть одна загвоздка. Возникает она, если смотреть на дело не с социально-политической точки зрения, а с религиозной. А здесь все сложнее. Конечно, возможна однозначная трактовка. Если жизнь человеку даруется Господом Богом, то и забрать ее может только Господь Бог. Следовательно, любое убийство является грехом, в том числе и убийство по приговору суда и с санкции государства. Однако простота эта мнимая и ясность кажущаяся. Далеко не всякое убийство рассматривается церковью как однозначный грех. И за воинов, полегших на полях сражения (и положивших там же врагов!), возносятся молитвы и служатся молебны. И отцов семейств, защищающих своих жен и детей и случайно или намеренно убивших разбойников или насильников, тоже никто не осуждает ни с этической, ни с религиозной точки зрения. Словом, дело не вообще в убийстве, а в конкретном убийстве, каковое подчас некорректно даже называть убийством. Все-таки есть разница. Есть разница между сражением, когда стреляешь во врага, посягнувшего на твою родину, веру и честь, и убийством предварительно изнасилованной девочки. Между случайным убийством в пьяной драке и хладнокровным убийством, выполненным за деньги и по заказу. Разные квалификации преступления требуют разной меры наказания, и не только с гражданско-правовой точки зрения, но и с религиозной. Что-то можно понять и простить, что-то нельзя. И все-таки, даже то, что нельзя ни понять, ни простить, можно исправить — если не в отношении жертв, то хотя бы в отношении преступника. Это если рассуждать с религиозной, более того, христианской точки зрения. В христианстве известны святые, бывшие часть своей сознательной жизни жуткими разбойниками и головорезами. Они раскаялись и встали на путь истинный только потому, что их не поймали и не казнили. А повесь их вовремя, в мире было бы одним преступником больше и одним святым меньше. В христианстве известен феномен раскаяния и перерождения; очевидно, что он мало совместим со смертной казнью, каковая мало дает времени и возможности на осмысливание и перестраивание своей жизни. Трудно, конечно, представить, что насильник-педофил, на чьей совести десятки жертв, или террорист, на чьей совести сотни и тысячи жертв, способны на раскаяние и перерождение, но кто знает? А если даже и не способны, то нам ли решать? Старая, как мир, дилемма — «кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень?!» Ладно, это все софистика, некорректно сравнивать проституцию с терроризмом. Но вопрос остается открытым: стоит ли обществу отказывать даже самому закоренелому преступнику в праве на покаяние или нужно лишить его этого права? Это не политический вопрос, не социальный, не юридический, и даже не этический. Это именно религиозный вопрос. И смысл он имеет лишь в том случае, если мы считаем себя верующими людьми, а наше общество — религиозным. Если да, то ответ однозначен — смертная казнь, по крайней мере, в мирное время, совершенно необязательная и неоправданная мера наказания. К тому же, довольно глупо верующему делать работу Господа Бога за него самого. Ведь было же сказано: «Мне отмщение, и аз воздам!» Можно ли тут, на земле, придумать наказание более страшное, чем кара Господня? Наверное, все-таки сложновато. Ну, так о чем же и речь?! Сколь бы ни был страшен преступник, проще и правильнее пожизненно изолировать его от общества на несколько лет или десятилетий и оставить в конце концов наедине с Богом, который Сам примет решение по его делу. Думаю, апелляцию по этому решению подать уже не удастся.