Споры о вечном и человечном
Сколько надо отваги,Чтоб играть на века,Как играют овраги,Как играет река.Борис Пастернак Недели две назад в Италии случился прелюбопытнейший политический скандал — поссорились друг с другом президент и премьер-министр. Поссорились не из-за распределения бюджета, не из-за разногласий в международной политике, а из-за смерти одной женщины, не имеющей к политике никакого отношения. 38-летняя Элуана Энгларо, которая на протяжении 17 лет находилась в коме после автомобильной аварии, была вопреки прямому указанию премьер-министра Берлускони отключена от системы принудительного питания. Самое интересное, что Берлускони издал форменный указ, запрещающий эвтаназию, но президент Наполитано его не подписал. И женщину отключили от систем жизнеобеспечения. И она умерла. Из-за этого и возник скандал. Политический аспект, впрочем, в этом скандале дело пятое и вовсе не интересное. Гораздо интереснее морально-этический и философский аспект. Споры о допустимости эвтаназии, наверное, не закончатся никогда, и у каждой стороны аргументы всегда будут одни и те же, не меняющиеся уже столетиями. Фокус в том, что аргументы свои сторонники и противники эвтаназии черпают из разных источников и разговор ведут с применением совершенно разных понятийных инструментов, а потому содержательного спора в этом вопросе не получится никогда. В конце концов, каждая сторона упрется в фундаментальнейший аргумент «Потому что это так!», и спор на этом прекратится. Дальше что-либо доказывать и обсуждать будет бессмысленно. Дело вот в чем. Противники эвтаназии все свои аргументы, в конечном итоге, черпают в религиозной мотивации. Сторонники эвтаназии требуют обойтись без всякого Бога и вести разговор исключительно о человеческой сущности. Как заявил один тип с «Эха Москвы», «споры об эвтаназии — это дискуссия об абстракции с элементами ханжества». То есть, по его мнению, верующий человек есть заведомый ханжа, а в споре об эвтаназии «рассуждения о Боге… совершенно циничны». Вот здесь-то и кроется проблема, делающая невозможным полноценный содержательный спор об эвтаназии. Для противника эвтаназии исключить из спора о жизни и смерти Бога — все равно что для рыбака за разговорами о рыбалке не сказать ни слова о рыбе. Для сторонников же эвтаназии к жизни и смерти Бог не имеет никакого отношения, словно бы и на рыбалке главное не рыба, а удочки, крючки и наживка. Короче говоря, спор идет между верующими и неверующими. Верующие люди, особенно христиане, видят в жизни дар Божий, неверующие — объективную данность. Отсюда и разница в подходах и отношениях. Если жизнь — дар, то, как любой подарок, ее нужно беречь всеми силами и постоянно благодарить Дарителя за нее. Если же жизнь — случайное сочетание белковых тел, то нет никакого смысла ею дорожить, когда она перестает приносить удовольствие. Позиции ясны, конкретны, чеканны и примирению не подлежат. Правда, у сторонников эвтаназии логические аргументы выглядят более сильными, нежели у ее противников. Во-первых, говорят они, что же это за дар такой, что приносит одни страдания — ведь эвтаназия является лишь избавлением от невыносимых страданий, прекращением жизни, которая де-факто и так давно уже закончилась для человека. На это можно ответить так. Даритель вправе подарить прекрасный подарок, а уж как им распорядится одаряемый, — это уж, по чести говоря, забота именно одаряемого, а не дарителя. Если бы мне, скажем, подарили Феррари последней модели, а я на этом Феррари влетел в товарный состав, то, наверное, я сам в этом виноват, а не тот человек, что подарил мне машину. Так и здесь. Бог дал человеку жизнь, с помощью родителей, конечно. Но право распоряжаться этой жизнью он предоставил самому человеку и окружающим его людям. На ценность самого подарка это нисколько не влияет. Если человек чувствует ценность дара — он им дорожит, несмотря ни на что. Если же нет — склонен распоряжаться им как своей собственностью. Нравится — пользуюсь, не нравится — выкидываю. Это вопрос даже не мировоззрения, а мироощущения; логически убедить противника в своей правоте невозможно. Второй аргумент сторонников эвтаназии более серьезен и заслуживает большего внимания. Ведь верующие же тоже убивают, говорят они. О‑го-го, да еще как! И правых, и виноватых, и во имя Бога, и просто так. Людей убивают каждый день. Люди умирают каждый день. Отчего же такой шум из-за нескольких десятков несчастных, которые уже не в силах переносить тяготы болезни и просят дать им смертельную инъекцию, или из-за их родственников, которые тоже не в силах переносить многолетнее растительное существование своих близких в коме, без малейшей надежды на выздоровление? На это можно дать простой ответ и более сложный. Простой ответ звучит так: никто не может дать стопроцентной гарантии, что человек, находящийся в коме, окончательно отрезан от жизни. Известны случаи, когда люди выходили из комы через много лет и возвращались к нормальной жизни. Известны случаи, когда выздоравливали люди, которым врачи поставили смертельный диагноз. Тот же Берлускони, что так боролся за жизнь Энгларо, в свое время заболел раком, но сумел победить болезнь и вернуться к нормальной жизни. Шанс есть всегда и у всех. Шанс на новое лекарство, на нового врача или просто на чудо. Если где-то когда-то подобные чудеса происходили, нет никаких оснований полагать, что впредь они более не произойдут. Это ответ простой. Понятно, что в подобного рода дискуссиях он неприемлем, поэтому не будем на нем останавливаться, а перейдем к менее очевидному и более сложному. Но здесь сразу же придется отделить два аспекта одной проблемы — убийство и самоубийство. Эвтаназия ведь также может быть проведена как по воле самого больного, так и по воле его родственников или еще чьей-то. В первом варианте можно говорить о самоубийстве, во втором — об убийстве, пусть даже и из самых благих побуждений. Так почему же верующие, и Церковь в частности, оценивают эвтаназию зачастую куда более резко и негативно, чем простое убийство, на войне, скажем, или в уличной разборке? Почему мученики, добровольно шедшие на смерть — вроде бы те же самоубийцы, — причисляются Церковью к лику святых, а какая-нибудь Анна Каренина не удостаивается даже отпевания и хоронится отдельно от остальных, за оградой кладбища? Разница принципиальна. Человек, бросающийся с гранатами под танк, есть и убийца, и самоубийца одновременно. Но Церковь его прославляет как мученика, и Церковь права. Потому что броситься под танк можно лишь от невероятной любви к чему-то, что дороже жизни — и своей, и чужой. Неправда, что человеческая жизнь есть самое ценное в этом мире; есть вещи и поважнее, иначе не рисковали бы ради них своей жизнью. Для кого-то Родина важнее жизни, и он готов ради нее и умирать, и убивать. Для кого-то — это любимая женщина или дети. Для кого-то — честь. Для кого-то — Бог. Так или иначе, на войне люди умирают не потому, что жизнь им надоела и опостылела, а потому что они хотят спасти нечто, что для них ценнее жизни. Мученики отдают свои жизни во имя чего-то. Самоубийцы просто вычеркивают себя из жизни. Потому что они устали, потому что им надоело, потому что им трудно, мучительно, тяжело — неважно. Они вышли из жизни, и нет им прощения. Как сказал Честертон, «самоубийство — не просто грех; это грех грехов. Это предательство, дезертирство, абсолютное зло. Убийца убивает человека, самоубийца — всех людей. Он хуже динамитчика, хуже насильника, ибо взрывает все дома, оскорбляет всех женщин. Вору достаточно бриллиантов, самоубийцу не подкупишь и сверкающими сокровищами Града Небесного. Вор оказывает честь украденной вещи, хоть и не ее владельцу. Самоубийца оскорбляет все на свете тем, что ничего не украл… Самоубийцу не случайно хоронили отдельно от всех. Его преступление особое — оно убивает все на свете, даже преступление». Весь этот спич может показаться расплывчатым бредом, не имеющим никакой доказательной силы. И я соглашусь — да, это так. Это не доказательство, это вербально выраженное мироощущение, что жизнь хороша и драться за нее надо до последнего. А если уж и умирать, то не потому, что устал или измучился, а потому, что хочешь спасти или утвердить нечто более ценное для тебя, чем жизнь. И не надо твердить про мучения безнадежно больных — кто на самом деле знает, безнадежно они больны или нет? И безнадежно умирающий Николай Островский подумывал о самоубийстве. Но даже он, атеист до мозга костей, отверг его как слабость и трусость, и вместо выстрела в висок взял и написал отличную книгу. А сердобольные родственники, что уговаривают врачей отключить системы жизнеобеспечения, потому что не «могут больше наблюдать страдания близкого» или «потеряли надежду на его выход из комы», могли бы взять пример с жены генерала Романова, взорванного в 1995 году в Чечне, много лет пробывшего в коме и до сих пор не вернувшегося к полноценной жизни. Все это время она была с ним. Как ей было тяжело, знает, наверное, только она сама. Но ведь все-таки вытащила мужа с того света. И ни разу не предложила за все эти годы: «А давайте-ка отключим его — все равно он уже ничего не понимает». Это не является, конечно, аргументом против эвтаназии. Это всего лишь пример, показывающий, что можно обойтись и без нее.
