А они стонут и очень жить хотят
С 1936 года Иван Тумаков служил в регулярных частях Красной армии. Почитай целый десяток лет: два года как срочник, следующие три — на охране авиационного завода и пять самых тяжелых — на фронтах Великой Отечественной. Возвеличивать себя, приукрашивать историю, умалять достоинства других Ивану Петровичу резона нет: возраст не тот — 95 лет. Да и не к чему искажать былую действительность рассказал все как есть, точнее, как было в ту страшную войну. Призвали его на Северный фронт оборонять Мурманск, чтобы фашисты не завладели нашими северными морскими путями. Там «не война была, а так, сидели в окопах и постреливали, они в нас — мы в них». В феврале сорок третьего года перебросили их часть под Ленинград. Вот тут война для него и началась. — Я был пулеметчиком станкового пулемета, — вспоминает Тумаков, — потом стал командиром расчета. Как-то раз через нашу точку направили полковую разведку. Много народу прошло через нас. Немец их не заметил. Все нормально. Первую позицию заняли они, вторую, а на третьей получили сопротивление. И нашу разведку всю разбили. Жалко ребят до слез. И начал Иван Петрович рисовать оставшимися после ранения пальцами на столе схему советских укреплений. Первая траншея, вторая, третья. Каждая идет зигзагами, чтобы при попадании вражеского снаряда в окоп меньше солдат полегло. Один из таких минометных и попал в расчет Тумакова. — Рассеялась хмарь, оглянулся я, а второй номер даже шелохнуться не успел: его сразу убило. Первый номер глянул на меня и заплакал: «Что я один буду делать?» И тут я увидел свои руки… Иван Петрович долго не мог совладать с нахлынувшими чувствами, но как бравый солдат собрался с духом и продолжил. — Вот смотрите, пять с половиной пальцев на обеих осталось. Весь лоб осколками рассекло, а глаза не навредило. С правой стороны половину шинели как срезало, а брюху ничего. В нагрудном кармане опасную бритву в мелкие осколки раскрошило. Судьба? Эта неизведанная субстанция, похоже, вела его непрестанно. 27 апреля он попал в госпиталь, а первого мая наши войска перешли в наступление и разорвали блокаду Ленинграда. Догонять командиру пулеметного расчета свою часть пришлось уже в другой ипостаси. После лечения, уже негодный к строевой службе, попал он опять на передовую. Стал санитаром под теми же пулями и снарядами вызволять раненых с поля боя: — Вот если бы меня самого не ранило, то не так бы относился к другим раненым. Санитарки, они ведь женщины, от природы жалостливые. А мне трудно было. Несу солдатика, он стонет, сестричкой меня кличет, жить очень хочет, а вокруг наши братья лежат, которым уже никто не поможет. Я не то что фамилий, имен-то их не знал, а вот лица помню. Так ползком и добрался тридцатилетний Иван до Кенигсберга, где его и все человечество ждала Победа. — Как бы вот встретиться с кем-то из сослуживцев, да уж стар я ездить куда-то, — сетует на больные ноги, слабое зрение и тугие уши Иван Петрович. — Да и жив ли кто? А сам смотрит в окно, как будто ждет кого. И тут меня кольнуло. А те спасенные им солдаты тоже не знают ни имени, ни фамилии своего спасителя. И, может быть, точно так же смотрят сейчас в окно и ждут.
